Людмила АБАЕВА


Ночной гость


По студеной, по кручёной, по раздувшейся воде
Разметалось, раскричалось вороньё к беде.
По-над бором, по-над полем, над дорогой верстовой
Ветер злится, пыль клубится, тучи ходят бороной.
По задворью, по надворью, на дощатое крыльцо
Всходит кто-то, ликом тёмен, и берется за кольцо.
Сам в грязи, и взгляд тревожный, молит хоть глоток воды,
А за ним в пыли дорожной - крылья чёрные беды.
Просит пить, а может, бредит - смутно говорит и зло,
Что за воду он намедни отдарил коня, седло:
«Зачерпнули кружкой ржавой гниль стоялую со дна -
Я теперь пьяней вина... Угости своей отравой!»
Странный гость в глухую пору и, как видно, не в себе.
«Что томиться разговором, проходи, вода в избе.
Уж не обессудь, не кружкой в доме пьют, а через край.»
Отхлебнул... «Ну что ж, подружка, плату с гостя получай!
Что поила ключевою, не морёною водой -
Я тебе их поручаю... Видишь, крылья за спиной?
Так сказал, и нет его. Точно ветром унесло.
Видно, зря беды ждала...
И едва поднять смогла два тяжёлые крыла.

 


В снежных лапах


В снежных лапах, чёрных елях
Страх таится, ропот спит,
Хрустнет сук - как от шрапнели
Что-то из кустов взлетит,
Закружит, зачертоломит
И затихнет - вдруг, как сгинет,
Только ветер ветку клонит,
Только ужас ломит спину.
Чур меня! Здесь быть обману,
Хоть под ёлкою усни,
Зыркнут волчьими зрачками
Поселянские огни,
И даешь такого крену,
Что не сыщешься вовек.
Ну молись теперь - кто встренет?
Волк ли, чёрт ли, человек...

 


* * *
Все мы агнцы не божьи, но адовы,
Возлюбившие терпкость греха.
Словно сок по рукам виноградаря,
Кровь течёт по рукам Пастуха.
Заходило кровавое брожево...
Боже правый, спаси и прости!
Смерть ли в землю российскую брошена
Из Твоей милосердной горсти?
Если - жизнь, то откуда старинная
Обречённость грядущих времен:
В этом мире загубят невинного
Под круженье зловещих ворон.

 


Сновидение


В.Н.Соколову


... И жутко мне было одной на краю,
Когда собирались по душу мою,
Звеня ледяными крылами,
И жизнь, что сияла мгновенье назад,
Земная, родная, скатилась в закат -
В живое библейское пламя,
И время вернулось в излучину лет,
И бренный язык мой нарушил запрет
На слово, что было вначале,
И звёздного неба коснулась рука,
И даже душа моя стала легка
В своей неизбывной печали.
Но память туманом стояла в глазах,
И я не желала в небесных лугах
Свободно витать с облаками,
И плакала горько о бедной земле,
Сказать о которой позволено мне,
Но мертвыми только устами...

 


* * *
Под сумрачным сводом закат покоптил и зачах,
и вслед закричали и смолкли испуганно птицы -
так в брошенном храме при заледенелых свечах
темно и безмолвно, и не на что перекреститься.
И в доме ослепшем тогда обрывается смех,
протяжным зевком оседает усталая крыша
над бедными снами и скудостью брачных утех,
и тьму выгрызают упрямо голодные мыши.
То время изнанок, оглядок, паучьих углов,
опутавших воздух дрожащей своей паутиной,
что кружит и льнет, и холодной испариной стынет
на гипсовых лбах, начиненных пустотами слов -
то в мертвых лесах ледяное бесплодье корней...
Но снова и снова - проснуться и слушать спросонок:
за серою кладкой обрызнутых солнцем камней
пробился росток и заливисто плачет ребенок.