Денисенко Сергей Павлович

Иван и Сергей ДЕНИСЕНКО
ИЗ СТИХОТВОРНОЙ ПЕРЕПИСКИ СЫНА С ОТЦОМ (2005—2008)



Сергей (отец) — Ивану (сыну)


  Казалось: прошлый век — он близко…
  Но завершилась невпопад
  меж нами СТИХО-переписка
  уже пять (!) лет тому назад.
   
  И вот пишу. Не для «прокорма»
  (за СлOво — чтO с России взять?!),
  а чтобы сохранялась «форма»
  и чтоб мышление взнуздать.
   
  Сейчас на «электронку» «кликну»,
  файл прикреплю без лишних слов…
  А потому, Иван, откликнись:
  к «взнузданью» этому — готов?


Иван — Сергею


  Всё неслучайно: много раз
  я помышлял о переписке,
  и тёр вискИ, и нюхал вИски,
  и на компьютер щурил глаз,
   
  корпел, на скуку ополчась,
  но был мой пруд затянут тиной.
  Пять лет прошли — как год единый,
  и вижу — пробил, пробил час!
   
  Пришло посланье, словно зов:
  дела словесные плачевны
  в России — значит, в ополченцы
  пойти немедля будь готов!
  В непоэтический наш век,
  когда кипит повсюду битва,
  стихотворение — молитва,
  души спасительный ковчег.
   
  Поэт не нюхает цветов,
  он — воин в схватке без укрытий.
  К «взнузданью» (как Вы говорите)
  готов ли я? Всегда готов!
   
  Отвергнем бесов суеты
  с насущными их пустяками,
  и напитаемся стихами,
  и станем с Пушкиным на «ты».


Сергей — Ивану


  …Вот это да! Помчались мы «нон-стопом»,
  попробуй-ка теперь остановить!..
  (Да, извини, что я четырёхстопный
  решил на пятистопный ямб сменить).
   
  Пусть будет диалог наш изобилен!
  (ПризнAюсь: окунувшись в «статус кво», —
  я потрясён и скоростью, и стилем,
  и лёгкостью ответа твоего!)
   
  Приблизимся к «Парнасовому» трону,
  эффектно там свою сыграем роль…
  И, кстати, ты вдруг Пушкина «затронул»…
  Чуть-чуть сарказму «подпустить» позволь!?
   
  Быть с Пушкиным на «ты» — здесь ты не нов,
  и Александра — многие знавали:
  когда-то с ним — сей факт забыть едва ли —
  «на дружеской ноге» был Хлестаков
  (его, pardon, Иваном тоже звали)… 

Иван — Сергею


  Благодарю за Хлестакова!
  Поднявши к небу очеса,
  я от сравнения такого
  смеялся целых полчаса,
   
  ведь в опусном общенье нашем,
  в дискуссиях друзей промеж —
  с литературным персонажем
  меня не мерили допрежь.
   
  (Плевать на качество оправы,
  когда велик её творец;
  в сиянье гоголевской славы
  и я погреюсь, наконец.)
   
  …Ну а засим — уж разрешите
  в поклоне коврик пободать.
  Как будет время — отпишите,
  да непременно; буду ждать!


Сергей — Ивану


  …Тряслись окрестные дома:
  я хохотал до колик, 
  когда представил, как ты там
  «бодал в поклоне коврик».
   
  Я тоже коврик бы бодал
  (объёма лба — хватает!),
  да только есть одна беда —
  жизнь самогO бодает
   
  своим гиперобъёмным лбом,
  даруя перегрузки.
  Но, извини, я не о том…
  Омск, день шестой июльский:
  день был тягуч — как слово «стресс»;
  как титры на экране;
  как прочитать «Норвежский лес»
  Харyки МуракAми.
   
  Был даже пёсик Бонька «плох»
  (лежал, потел, томился)…
  Но вот твоё письмо пришло —
  и день преобразился:
   
  он, словно ветерок, проник
  прохладою в оконце
  (а было 35 в тени
  и 45 на солнце)!..
   
  И понял я, что в слове «стресс»
  ритмичные есть «звуки»;
  и что помимо «Леса» есть
  романы у Харyки;
   
  что «титры» все давно прошли
  (уж кажут фильм народу)!.. 
  Вот так стихи твои смогли
  преобразить погоду!


Иван — Сергею


  Что ж, завертелись шестерёнки
  и дрогнул маховик, тяжёл;
  унынье куксится в сторонке,
  процесс, как водится, пошёл!
   
  Эпистолярное цунами,
  тревожа даже ил на дне,
  пускай гуляет между нами
  по прозаической стране!
   
  Посланье прочитав, — подвоха
  в сравненье новом не нашёл:
  быть ветерком — совсем неплохо
  (а вот не быть — нехорошо)!
  Отныне в каждом пусть привете,
  презрев забот житейских груз,
  я прилетаю к Вам — как ветер,
  а Вы ко мне — как «омский муз»!


Сергей — Ивану


  Здравствуй, Иван! Извини, что гекзаметром я разразился,
  Но описать «странный случай» размером другим невозможно.
  Ну а «довёл» до такого размера — гриффончик наш Бонни,
  Маленький рыженький Бонька, брюссельский терьер Бонифаций.
  Если же глупым покажется «случай», нелепым, пустяшным, —
  Не обессудь, что на чтенье потратил бесценное время… 
…………………………
  Я вместе с Бонни домой возвращался с вечерней прогулки.
  Женщина шла нам навстречу и, глядя на нас, улыбалась.
  Мы поравнялись. Она наклонилась, погладила Боньку
  И, посмотрев на меня, вдруг сказала с улыбкою доброй:
  «Он — это Вы. Я хочу, чтобы Вы просто знали об этом.
  Он — это Вы! Уж поверьте, я очень давно изучаю
  Взаимосвязи людей и животных, прирyченных ими»
  (Как мне потом рассказали про женщину странную эту, —
  Экстрасенсорикой долгие годы она занималась,
  Нынче — на пенсии)… «Он — это Вы» в подсознанье проникло
  И «проступило» вдруг ярко в моих наблюденьях за Бонни.
   
  …Самым любимым занятием маленькой нашей собаки
  Стали (ты знаешь) прогулки на берег иртышский близ дома,
  Ну а точнее — стремительный бег, в бесконечных попытках
  Чайку поймать (их — десятки, парящих над мутной водою).
  Вот и сейчас… День бессолнечный, ветер и тучи на нeбе,
  На берегу — никого, только — Бонни (а я в отдаленье
  Снова за ним наблюдаю)… Картина: песчаная отмель
  И, одинокий и грустный, у кромки воды — Бонифаций
  Замер, на задние лапки присев, смотрит в тёмное небо
  (Веет такой же тоской бесприютной с картины Серова,
  Где Ифигения — помнишь, в Тавриде? — у берега моря,
  Глядя на волны, сидит со своей одинокою грустью).
  Но — появляются чайки! И сразу заливистым лаем
  Весь оглашается берег. И мчится за чайкой собака.
  Чайка — заметила: дразнит; спускается ниже; смеётся
  (Это действительно правда, что чайки умеют смеяться!)…
  Прыгает Бонька, пытаясь поймать… А быть может, — другое?
  Может, пытается он, словно чайка, взлететь в поднебесье?..
  Пауза. Чайки исчезли. Покинув песчаную отмель
  (Словно покинув мечту стать крылатым, а значит — свободным),
  Рыть начинает песок Бонифаций тоскливо-устало
  Или древесную палку находит, грызёт её тихо…
  Через минуту-другую опять появляются птицы.
  Всё повторяется снова. И мчится за чайкой собака,
  То ли пытаясь поймать, то ль пытаясь взлететь, словно чайка…
   
  …Надо ль тебе говорить, почему в подсознанье проникла
  И «проступила» так ярко в моих наблюденьях за Бонни
  Фраза той женщины: «Он — это Вы»?! Всё настолько прозрачно,
  Что не нужна «расшифровка» сравнений и ассоциаций.
…………………………
  …Так вот меня незаметно «довёл до гекзаметра» Бонни,
  Маленький рыженький Бонька, брюссельский терьер Бонифаций.


Иван — Сергею


  Иван приветствует Сергея!
  На крыльях сетевых ветров
  пришло посланье, душу грея
  античной мраморностью строф.
   
  О, настроенческие строки,
  о, упоительный размер,
  чьи начинаются истоки
  в эпохе фавнов, и химер,
   
  и олимпийцев своенравных,
  и бородатых мудрецов;
  теченье слов — напевных, плавных,
  прекрасных и воздушных слов!
  Всё неслучайно: больше года
  я околдован и пленён
  культурой древнего народа,
  что жил в начале всех времён.
   
  И потому, прочтя про чаек
  размером древним, как и мир,
  я сердцем ощутил звучанье
  давно уж отзвучавших лир.
   
  И тем понятнее и резче
  представилась картина мне:
  вот человек в плену у Речи,
  вот пёс, бегущий брегом речки,
  и чайки в тёмной вышине.
   
  Приятно, что в душе-летунье
  у Вас, а следом — у меня
  есть солнце эллинской культуры
  и небо эллинского дня.
   
  Пусть даже в небе этом серо, —
  оно тоскою полнит взор
  не как изученная мера,
  а как непознанный простор.
   
  Вот человек, судьбой хранимый,
  вот мчится пёс, теряя вес,
  сквозь чаек рой неисчислимый —
  и отдаётся лай счастливый
  в акрополе седых небес…


Сергей — Ивану


  Запаснaя есть свеча?
  Хватит чаю?..
  …Я сто лет не отвечал.
  Отвечаю!
  Словно прямо из груди
  ветер дунул, —
  я тут, Омска посреди,
  вдруг подумал:
   
  жизнь — как «лaмца-дрица-цa» —
  быстротечна,
  а охота на Тельца —
  бесконечна;
   
  даже если ритм сердец
  будет сходным,
  всё же выживет — Телец, —
  не охотник.
   
  Ну а счёты все — потOм
  (Бога ради!)
  …Вот подумал я о чём
  в Омске-граде.


Иван — Сергею


  Буквы сливаются,
  плавают, тают…
  По книжным страницам
  струится свет.
  …Я только делаю вид, 
  что читаю.
  На самом деле —
  меня здесь нет.
   
  Проходят люди,
  роняют звуки,
  клокочет речь, 
  как весной вода,
  я всем улыбаюсь,
  пожимаю руки,
  но меня здесь
  не было никогда.
  Здесь всё известно 
  и неизменно,
  и слова мертвы,
  и глаза пусты,
  и по кругу движется Время 
  (как змеи,
  друг другу 
  кусающие хвосты).
   
  Ах, какая тоска —
  хоть топись, хоть вешайся…
  Над самим собой
  потешаясь всласть,
  я симулирую
  креативное бешенство
  и огромную
  трудовую страсть!
   
  Мысли лезут по Истине,
  как по лезвию,
  но устало падают
  средь столов…
  В моих жилах 
  бродит вирус поэзии,
  а коллеги думают,
  что я здоров:
   
  и систему понял,
  и в процесс включился,
  основателен, 
  важен и деловит…
  За свои двадцать девять 
  я научился
  создавать видимость
  и делать вид.