Татьяна СТРЕЛЬЦОВА


ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ


Камень с души
При дороге с давних-предавних пор лежал огромный камень. По виду — обычный самый. Но если приглядеться повнимательней — похож каменюка на человека, сидящего так, что лицо в колени упёрлось. А руки колени эти самые намертво обхватили — да так и замер человек навеки.
А ещё в любую жару, в пекло самое июльское, камень холодным оставался. Ледяным, прямо. Потому в жару путники тут охотно отдыхали.
Вот и девица Прасковья, притомившись, устроилась в тени каменного истукана. Перекусить собиралась да дальше отправляться, но задумалась. Вспоминала, как принял её сегодня Мудросвят-отшельник. Старик, как обычно, высунул к ней голову из своей пещерки в корнях дуба вековечного, — он давно уж не выходил из этого жилища, — и крикнул ей:
— Чего зря даль такую топала? Да ещё с камнем на душе-то! Так и окаменеть недолго.
— Дак, дедушка Мудросвят, я совета твоего хотела, — жалобно пискнула Прасковья.
— Совета! Не рОсти камень-то в душе — вот полбеды и — совета! А другого-то как от камня такого же избавишь, — тут тебе не только совет, — тут и любовь будет! Ступай прочь, Прасковья. Водицы только из Святого источника прихвати — понадобится тебе она, — и старик втянул голову в пещерку. Ну, ровно черепаха какая! И благодарности девицы слушать не стал.
А беда-то у Прасковьи была нешуточная: замуж выйти не получалось, ну, никак. И ведь не бесприданница, и не уродина вовсе. И по хозяйству в любом деле — мастерица. А как-то всё не ладилось у девушки с личным счастьем. То отобьют другие девки жениха. То на заработки уедет да сгинет. То в солдаты забреют суженого. А вековухой не хотелось быть. Вот к Мудросвяту за советом и поплелась. Да отшельник-то ишь как приветил.
Но водицы из Святого источника Прасковья набрала, конечно. И вот теперь, сидя около камня, размышляла. Как это — камень в душе рОстить? Задумалась девица, хлебнула воды Святого источника: склянка-то в руке была. И вдруг почуяла: легче как-то стало ей. «Словно камень с души упал», — подумалось. Красота вокруг, дышится легко, радость в душе нарастает. Счастливо Прасковья рассмеялась, вскочила вдруг, вкруг камня, как в танце, закружилась. А склянку-то не закрыла, вода вся прямо на каменного истукана и выплеснулась. Радуга над камнем яркая-яркая встала. Помертвело, затихло всё вокруг. А камень вдруг… шевельнулся. И не камень уж это вовсе, а парень росту богатырского, хорош собою. Выпрямился он, потянулся, лицо солнцу поставил:
— Господи! Живой я опять!..
А уж после узнала от него Прасковья, что Никита Селянин тоже, вроде неё, судьбою обижен был. Так же не везло парню, судьба не складывалась. И обида в душе до того разрослась, что окаменел он однажды в горе своём. Бог весть, сколько времени назад это было. О людях, что в его дни жили, Прасковья и не слышала никогда даже от стариков здешних.
Так вот сняла девица с души Никиты груз каменный. Да и свой камень тоже скинула. И дай-то Бог им счастья!



Выбор феи
Фея Свирена решила: хватит жить одной. Пора взять воспитанницу. Это ведь так благородно! И одиночество очень скрашивает. Бездомных девчонок, сиротинок, бродяжек — сколько их по волшебным краям скитается! И фея принялась выбирать. Сколько пересмотрела она этих бедняжек, летая в виде тёплого ветерка над полями да лесами. Но все они оказывается такие страшненькие, грязненькие, жалкие и одинаково отталкивающе-неприятные. Фея Свирена целый год размышляла, закутавшись в мягкое белое облачко над вершиной горы Вышь, и решила. Задумка её была, безусловно, гениальной: ведь если любого человека превратить в какое-нибудь растение, то тут-то и проявится его истинная суть.
Первая же превращённая девушка затрепетала перед ней эдакой озябшей осинкой. Ясно: робкая, трусливая, посудачить о других горазда. Фее такая ни к чему. Вторая кустом чертополоха сделалась: злюка, несомненно. Третья — ёлка тёмно-зелёная, насупленная… Всё не то! Не то! И не то! Девчонок фея тут же расколдовала, едва убедившись в их непригодности. И вот так провела она в бесполезных чудодействах целых три месяца, пока не встретилась ей на лесной тропинке девчонушка в большом заштопанном сером платке и в длиннющей — ниже колен — коричневой кофте, опоясанной верёвочкой с аккуратными узелками на концах. И превратилась она в стройную тоненькую берёзку. Это фее понравилось. Но хотелось ей уберечь себя от неожиданностей в дальнейшей жизни с будущей воспитанницей. И фея оставила берёзку расти на этом месте. Посмотрим, как она будет через месяц выглядеть? Ведь вон, одна из предыдущих девчонок, только обернувшись, тоже сначала показалась Свирене пригожей. А через месяц такого же вот испытания её тополёк не узнать было: листва из серебристо-зелёной серой сделалась от пыли. А на макушке даже гнездо какая-то ворона вить начала. Неряхой тополиная девчонка оказалась. Отпустила её фея с негодованием.
А берёзка стояла одна, скучала у лесной дорожки. Но вечером шёл мимо неё мальчишка, живущий в лесной сторожке со своими родителями. Нёс вязанку хвороста. Лес мальчик, видимо, знал превосходно. Потому берёзка у дороги его удивила: откуда вдруг тут взялась так неожиданно, если ещё утром в помине не было? Обошёл вокруг берёзки мальчик, приглянулось ему деревце. Сел под берёзкой на траву, дудочку-самоделку вынул и принялся какую-то красивую мелодию выводить. С трепетом прислушалась к тем чудным звукам берёзка.
Так и повелось: каждый вечер играл лесной музыкант, сидя под деревцем. Берёзка уже ждала его прихода. Готовилась, как могла. Листву свою старательно отряхивала, веточки расправляла с помощью малейшего ветерка. Вот так и получилось, что к возвращению Свирены берёзка стояла чистенькая, аккуратненькая. Да ещё дождик тёплый прошёл только что, умылось деревце, листочки просто засияли. Фея была покорена и довольна: наконец-то! Быстренько расколдовала девчушку и, легонько подхватив на руки, взлетела над лесом. Девочка вела себя спокойно — не протестовала, не пугалась. Смотрела вниз, будто путь запоминала. А она и впрямь запоминала: вдруг удастся когда-нибудь возвратиться к лесному музыканту, навсегда пленившему её своей игрой?..
Фея — на то и фея! — слышала, конечно, все её мысли и понимала, что когда-нибудь берёзовая душа эта покинет Свирену и возвратится сюда, к лесной музыке. Но вначале постигнет великие премудрости доброго волшебства, полюбит саму Свирену. И просто повзрослеет.



Сам виноват…

— Па-ма-а-а-ги-те-е! — от такого истошного петушиного вопля вот уже третье утро подряд просыпалась с первыми солнечными лучами крыса, живущая под полом курятника. Жилось ей тут хорошо, сытно, уютно. Кормушка у кур никогда не пустует — неплохо о них хозяйка заботится. И только вот вопль о помощи беспокойство в эту тихую жизнь принёс. Прокричит петух своё «Па-ма-а-гите!» — и спать усаживается: не бывало такого с ним. Спит до полудня.
Вот третий день, когда он к полднику поднялся, перья взъерошил и клювом их причёсывать начал, крыса не выдержала. И высунув мордочку из норы, спросила:
— Скажи, голосистый, кого ты на помощь теперь по утрам зовёшь? Или мне почудилось?
— Не почудилось, — поскучнел петух, крылья свесил и стал рассказывать:
— Несколько дней назад, вечером, уж последние куры мои на седало влезли, хотел было и я туда же взлететь. Да вдруг вижу: лежит в уголке, вон там, за кормушкой, что-то блестящее и красивое. Подошёл, глаз скосил. А это бусины на нитке. Интересно мне стало. Я нитку и клюнул. Бусины, будто этого ждали — вмиг распрямились. Я за ними гоняться стал. Ну, все и поклевал, не заметил как. Тут вдруг из стены прямо девушка, с меня росточком, объявилась. В аккурат я последнюю бусину у неё на глазах в щёлке настиг и клюнул. Как завизжит девушка, ножками запритопывает:
— Ах ты, петух проклятый! Зачем моё ожерелье склевал? На чём летать теперь буду? — у меня с испугу все бусины в зобу застряли. До сих пор так там и стоят в горле. Ожерелье же, вот они и привыкли подле горла, видно, быть.
— А девчоночка-то кто?
— Оказалась она дворовушкой здешней, помощницей, значит, домового нашего. Тот ей за труды да хлопоты подарил это ожерелье. Вот она все дела справит, наденет его и до рассвета летать может, где ей вздумается, — тяжко вздохнул петух.
— Да, обидел ты её, Петушок, — покачала головой крыса.
— Обидишь её! — петух вздёрнул клюв, дерзко кося глазом в угол, откуда приходила дворовушка. — Она что удумала-то?! — «Раз, — говорит, — ожерелье внутри тебя — на тебе летать буду». Вот я три ночи уже вожу её над землёй до утра. Потому и сплю до полудня. А по утрам на помощь зову — так просто, на всякий случай… — и он замолк, совсем несчастно и обиженно.
— Что ж, — сделала вывод крыса, — сам ты во всём виноват. Вот теперь и отдувайся. — Но по утрам, слыша очередной призыв петуха о помощи, крыса сочувственно посапывает, качая головой и размышляя: не пора ли сходить к домовому, поклониться да и рассказать обо всём…

с. Тевриз