Сергей ПОВАРЦОВ


ВСПОМИНАЯ СИБИРЬ


Из цикла «Переделкино, встречные пути»1

Её звали Надежда Васильевна Чертова.
Я позвонил ей осенью 1985 года, чтобы поговорить о сибирских писателях. Меня пригласили на дачу в Переделкино. С радостью отправился я в знакомые места, благо, денёк выдался удачный — один из последних приветов сырого московского предзимья.
Но сначала о Надежде Васильевне — в предположении, что имя это известно теперь сравнительно узкому кругу читателей. Родом она из Оренбуржья, отец — земский врач, мать, дочь священника, умерла рано. В автобиографических записках Чертовой живо воссоздана атмосфера нашей «глубинки» периода Гражданской войны, когда формировался характер юной девушки, сперва комсомолки, затем члена партии большевиков и начинающей журналистки. В конце двадцатых Н. В. оказалась в Сибири: Омск, потом Новосибирск.
«Сибирь стала моей литературной родиной», — напишет она, вспоминая молодость, первые пробы пера и переписку с Горьким. Классик обласкал её, отметил в ней «прямоту ума и сердца», дал несколько полезных советов, в частности порекомендовал вести дневник. Ему понравился роман Чертовой «Разрыв-трава» про современную деревню, где главная героиня, простая баба Авдотья Нужда, становится колхозницей-активисткой и на вопрос, является ли она членом партии, отвечает коротко: «Не партейная, а жизнь понимаю».
Дача Чертовой стояла в глубине переделкинского лесного массива. То было типовое деревянное строение тридцатых годов; всем писателям строили одинаковое жилище, по нынешним безумным меркам — скромное. Я постучал. Хозяйка открыла дверь и пригласила в просторную комнату первого этажа. Мы сели у большого круглого стола. Взглянув на Н. В., сразу отметил для себя, как она типажна: вылитая учительница средней школы или же партработник из семьи потомственных интеллигентов. Седые волосы, строгое, но приветливое выражение лица, очки... Я снова изложил цель своего визита.
Начало нашей беседы получилось вполне прозаичным. Пришлось выслушать справедливые сетования на заочников Литинститута, загадивших дачное крыльцо, так что хозяйка была вынуждена сама его чистить.
Какие-то обиды на «Литературку». Что-то ироническое по адресу несметного количества «горькоедов». Я смиренно внимал, помня о возрасте Н. В. — 83 всё-таки, «не поле перейти».
— А раньше-то кто здесь жил? — наконец полюбопытствовал я, вертя головой во все стороны.
— Фадеев. Вон там наверху он застрелился, — и Н. В. показала пальцем на потолок.
Кажется, я сказал ей, что встретить человека, помнящего Сибирь 20—30-х годов, сейчас не так-то просто. Н. В. улыбнулась и начала рассказывать.
— Я приехала в Омск в двадцать шестом году, а уехала довольно быстро, в двадцать седьмом. Знаете почему? Я пошла работать в «Рабочий путь», там редактором был К., я стала его называть Гадников. Бюрократ ужасный. Ругались с ним!.. И он меня ненавидел. Однажды мы жестоко спорили, и я вдруг ослепла, был такой вот нервный шок. Пошла домой, кто-то меня провожал. Я шла по берегу Омки. Слышу, автобус идёт, а я не вижу! Кричу: помогите войти! — А что с тобой? — Да я слепая… Кое-как добрались до квартиры — я жила тогда у завода «Красный пахарь». Потом оказалось, что К. — троцкист, он помогал печатать в нашей типографии какие-то листовки, да. А дурак был отменный! Его после разоблачили.
Вы спрашиваете о Мартынове. Первая встреча с Леонидом была у Антона Сорокина, который изрекал странные мысли, а мы вертелись около него. Он, конечно, не был сумасшедшим и в своих странностях выражал себя как личность. Я, знаете, как молоденькая дурочка, всё слушала да слушала недоброжелательные рассказы Сорокина о Всеволоде Иванове, а потом взяла и написала Иванову письмо об этом. Он мне ответил: «Я всё знаю…»
После Омска Н. В. жила и работала в Новосибирске, там занимала должность ответственного секретаря писательского Союза. Печаталась в «Сибирских огнях». В тридцать первом году самовольно (потому самовольно, что коммунисты подчинялись партийной дисциплине) уехала с мужем в Москву. Мужем её был студент Омского сельскохозяйственного института Михаил Александрович Никитин, тоже ставший писателем, ныне практически забытый. В столице она не затерялась. Попав под крыло Горького, стала сотрудником журнала «Колхозник». Её книги издавались. Во второй половине пятидесятых занималась ответственным делом — председательствовала во главе жилищной комиссии Союза писателей СССР. Квартирный вопрос, как и во времена Булгакова, стоял остро, от председателя многое зависело.
— Так что же Мартынов? — вновь напомнил я.
— До войны он часто к нам приходил, вваливался в своей волчьей шубе… И мы его укладывали там, где стояла кроватка ребёнка. Лёня спал на диване, жил, сколько хотел. У нас была чистая дружба.
Но Н. В. не могла скрыть обиды на Мартынова. Когда появились «Воздушные фрегаты», она не нашла в них даже упоминаний о себе и муже.
Вспомнили Павла Васильева.
— Мы с Пашей были в очень хороших отношениях, — сказала Н. В., — но он больше любил Михаила. Мне очень нравилось у него одно стихотворение — про Иртыш, такое трагическое, там обращение к милой, что-то — не помню точно — ты меня не ругай... пусть эти брызги Иртыша будут счастливыми слезами... хорошо, если б вернулось это время...
Вдруг спохватилась:
— Вы, поди, голодный, как волк, — и сделала движение рукой, жест гостеприимства, означавший готовность хозяйки накрывать на стол. Я удержал её от хлопот, чтобы продолжать беседу.
Неизгладимы были в её памяти впечатления о новосибирском житье-бытье. Журнал «Настоящее» поддерживал крайком во главе с С. И. Сырцовым. Издание это называла осколком московского «ЛЕФа». Н. В. лично знала всех и с некоторыми «вождями» конфликтовала, два раза выходила из состава Сибирской ассоциации пролетарских писателей в знак протеста против погромных методов руководства, применявшихся к сибирским писателям. Кое-что из новосибирских впечатлений вошло в её очерк о Горьком, но мне рассказывала о том, как дважды жестоко ругалась с Заковским, защищая знакомых литераторов. Латыш Штубис, известный более под фамилией Л. Ф. Заковского, в тот момент верховодил как полномочный представитель Объединенного государственного политического управления по Западно-Сибирскому краю, позднее занимал высокие чекистские должности в центральном аппарате и даже стал заместителем наркома внутренних дел Ежова. Одна из самых зловещих фигур большого террора. В Новосибирске Зак (так она его называла) вёл себя с обычной для таких монстров наглостью.
— Чертова, вот тебе партийное задание: напиши характеристики на своих членов писательских! — кричал Зак, взбешённый неуступчивостью молодой коммунистки.
— Я не доносчица, — спокойно отвечала Н. В., воспитанная в интеллигентной семье.
— Ах так! 3начит, партийное поручение ты считаешь доносом? Ну-ка пиши, что ты думаешь о ... — и чекист упорно добивался компромата на В. Вегмана, П. Драверта, В. Итина. Оба раза женщина отвергала почётное предложение. Творческая интеллигенция Новосибирска не сразу распознала волчью хватку Зака, а с его женой Розой Кронгауз кто-то дружил, в том числе и Н. В., но только до той поры, пока не начались эти грубые наезды.
С отвращением вспоминала партийные чистки, на которых решались судьбы людей.
— Ведь, поднимая на собраниях руки, — с горечью признавалась Н. В., — мы тем самым провожали товарищей на смерть. Так погиб директор Сибкрайиздата Басов, великолепный человек, талантливый организатор литературного дела в Сибири.
Думаю, что, рассказывая мне, в сущности незнакомому человеку, о кровавой подноготной ушедшей эпохи, старая женщина как бы снимала с души тяжкий груз, мучивший её долгие годы. Возможно, ей становилось чуточку легче...
Слово за слово. Недобрым вышло слово для Феоктиста Березовского. Автор популярного романа «Бабьи тропы», пролетарский писатель с дореволюционным стажем, омич по рождению, Березовский был заметной фигурой в литературе первых послеоктябрьских десятилетий. В середине двадцатых работал в Москве редактором Госиздата. На каком-то рассказе юного Шолохова, выпущенного ГИЗом отдельной брошюркой, значится фамилия Березовского-редактора. Не ему ли приносил Шолохов первые части отвергнутого романа? Березовский одним из первых усомнился в авторстве Шолохова.
— Когда шли эти собрания, — продолжала Н. В., — Березовский обычно вынимал из портфеля толстую тетрадь, торжествующе говорил:
«Это мой дневник». И читал такое, что человека, о котором шла речь,
немедленно арестовывали. Мы ненавидели его. У него были кошачьи глаза, они казались зелёными, пугающе полуприкрытые…
Устроили дурацкий диспут «Нужна ли художественная литература?» Помню, как свистел сидящий в зале Пётр Семынин. Все ждали, что скажет окружком… Председателем в Новосибирске был в то время Сырцов, умнейший человек. Однажды затащил меня в свой рабочий кабинет. Вижу — на письменном столе книжка Ахматовой. Знала я и жену его — Асю.
Активнейший участник Гражданской войны Сергей Сырцов, отличившийся в кровопусканиях на Дону, быстро шёл в гору по партийной стезе и сгинул в 37-м как фракционер, успев попасть на страницы «Тихого Дона», позже старательно вычищенные. Я же знал о нём только как о председателе одесского ревкома в начале 20-х.
Отдельный сюжет в воспоминаниях Н. В. — Владимир Зазубрин. Человек сложной судьбы, с юношеских лет примкнувший к революционной подпольной работе, он написал роман «Два мира», редактировал «Сибирские огни». В партийной биографии Зазубрина имелось горчайшее несмываемое пятно, о чём я впервые узнал от хозяйки дома. По её словам, Владимир Зубцов (такова настоящая фамилия писателя) ещё до революции был заподозрен в сотрудничестве с охранным отделением. Случилось так, что молодой человек принимал участие в загородной маёвке, устроенной большевиками, а возможно, там присутствовали и представители других левых партий. Когда всё закончилось, 3убцова отрядили проводить до пристани выступавшего товарища, вероятно важную птицу. Едва Зубцов распростился с ним и покинул пристань, жандармы арестовали «гостя». На юношу легла тяжкая тень предательства, точнее — провокаторства. Как это нередко бывало, расследование по «делу» началось позже, уже в советское время. Скорее всего им занималась комиссия партийного контроля при ЦК. Надежде Васильевне запомнился текст резолюции (или письма) Е. Ярославского, что-то вроде: «расследование по Зубцову не подтвердилось, но таким не место в партии».
Летом 1930 года Владимир Яковлевич оказался в одной из лож зала заседаний ХVI съезда ВКП (б). Похоже, приглашение ему устроил Сырцов, занимавший высокую должность председателя Совнаркома РСФСР, являвшийся также перспективным кандидатом в члены Политбюро. Сам Сырцов сидел в президиуме рядом со Сталиным. И вдруг генсек увидел в ложе Зазубрина. Или ему доложила о нём охрана. «3ачем ты приволок сюда этого провокатора?» — недовольно бросил он Сырцову. Конечно, Зазубрина немедленно из зала выдворили.
Лишь недавно стало известно, что Горький лично хлопотал перед вождём за восстановление писателя в партии, к сожалению — безрезультатно. В 38-м Зазубрина расстреляли.
Чувствовалось, как непросто даётся старому члену партии осмысление нашей истории — тени прошлого не давали покоя. Н. В. мучительно анализировала пройденный страной путь и, будучи ярким представителем партийной творческой интеллигенции, пыталась найти ответы на «проклятые» вопросы XX века. В ходе беседы не раз возникала тема Сталина, внешним поводом для которой послужило памятное поветрие тех лет — портреты вождя на ветровых стёклах московских таксомоторов. Н. В. видела в этом дурной знак.
За окном быстро сгущался плотный октябрьский сумрак. Хозяйка снова предложила мне перекусить, сказала сочувственно:
— Вы же проголодались, я вижу. Давайте-ка не скромничайте.
И почему-то я опять отказался от чаепития, заметив, между прочим, как интересно она рассказывает. Она ответила коротко и грустно:
— Да я тут намолчалась...
То была единственная встреча с Чертовой. Спустя несколько недель я уехал домой и вскоре получил от неё повесть «Флажок над Белогорьем» с просьбой написать о своём впечатлении. Недавно перечитал письма Надежды Васильевны и вновь испытал чувство досады, что не удалось встретиться хотя бы ещё раз.
В мемуарах Льва Гумилевского есть прелестная фраза, достойная войти в любую антологию мудрых мыслей. Вот она: «Людей пенсионного возраста следует выслушивать уже по одному тому, что они знают историю своего времени».
Именно так я всегда и поступал.


1 Полностью цикл будет опубликован в журнале «Вопросы литературы» № 5 за 2008 год.