Лейфер Александр Эрахмиэлович

Александр ЛЕЙФЕР


ДВЕ ГЛАВЫ


  Всегда, когда я пишу о других, то я пишу как бы и о себе...
Леонид Мартынов («Стоглав»)

Задумал книгу, которая будет называться «Выбранные места» и иметь подзаголовок — «Из переписки с друзьями».
Специально для тех, кто уже готов произнести в мой адрес обвинения в кощунстве, в неуважении к отечественной литературе и в элементарном плагиате, сообщаю: первой главой этой книги будет «Извинение перед Гоголем». Извиниться перед классиком я намерен не только и не столько за заимствование названия (не такая уж и большая это вина, просто приём), а за то, что наше поколение эту печально знаменитую его книгу просто-напросто толком не прочитало, ограничившись в её «изучении» знакомством с широко известным хамским письмом «неистового Виссариона». А ведь сам Николай Васильевич считал её главной в своей писательской жизни. Хочу попытаться популярно рассказать о тяжёлой истории этой несчастной книги, а главное — попробовать «примерить» некоторые её моменты к сегодняшнему времени. В последние годы российские и украинские литературоведы стали чаще писать о «Выбранных местах…», но их исследования помещаются в малодоступных для обыкновенного читателя изданиях, — получается, что пишут учёные друг для друга.
Но пока первая глава находится ещё «в чернильнице», а готовы две других, они и будут предложены сегодня вниманию читателя.
Вообще же впервые о замысле своей книги я заговорил ещё лет восемь назад. Тогда в журнале «День и Ночь» (2000, № 7—8) было напечатано моё эссе «Личный фонд, или Отпуск на Канарских островах». В нём есть место, по сути дела являющееся своего рода «программой» задуманной работы. Речь идёт об ответе на вопрос анкеты — про времена, «которые не выбирают», и про то, что бы мы стали делать, если бы возможность выбрать время для проживания каким-то чудом всё-таки была бы нам предоставлена. Дальше цитирую сам себя:
«Карикатура — не помню где, не помню чья (не Меринова ли?): двое бомжей роются в помойке, и один — наверняка вчерашний интеллигент (не исключено, что член Союза писателей) — говорит другому: «А всё-таки в какое интересное время мы живём!..»
Присоединяюсь к его мнению.
Шутка.
Плохо, что я, у которого вечно не хватало от аванса до получки, никак не могу представить себя богатым. Фантазии не хватает. А что делать без денег и положения, допустим, в России того же воспетого поп-звездой 1913 года? Без денег, как говаривала моя бабушка Глафира Алексеевна, везде худенек.
Однажды, много лет тому назад, не помню уже точно, в каком году, в иркутской гостинице «Ангара» сидела в одном из её прокуренных номеров не очень большая компания, весь состав которой я также не припомню. Все были участниками какой-то большой литературной тусовки, которые когда-то так любил и так умел собирать тогдашний руководитель иркутских литераторов — незабвенный Марк Сергеев. Сидели в том номере Вильям Озолин, живший тогда уже в Чите, читинский поэт Слава Филиппов, наверняка кто-то из местных литераторов.
Бывает ведь, что в той или иной компании целый вечер повторяют какой-нибудь понравившийся на тот момент, попавший на язык слоган — цитируют его по разным поводам и без повода. Тогда, весь этот прекрасный вечер, вместо тостов звучало одно и то же: «Плохо, но … хорошо!» А в следующий раз — наоборот: «Хорошо, но … плохо!»
Я пришёл туда позже всех, и вскоре взяло любопытство — попросил прокомментировать эту показавшуюся загадочной фразу.
— Глядите-ка! Он не понимает, — с полоборота завёлся Озолин. — Ты где сейчас должен быть, на телевидении? 
— Да не поехал я, устал, без меня там участников хватит…
— Это же плохо: выступил бы перед иркутским народом, приобщил бы его к своей нетленке… Плохо это. Но … хорошо!
— Как это?
— А так, что вместо какого-то там телевидения ты здесь сидишь, с нами — когда ещё вот так все вместе соберёмся? Хорошо это?
— Лучше не бывает.
— Вот видишь… Но хорошо-то хорошо, а одновременно и плохо!
— ?
— Так ведь завтра-то всё равно разъезжаемся…
Озолинская диалектика с тех пор прочно засела в моей голове. Как, впрочем, и многое другое из того, что было связано с моим многолетним другом — прекрасным поэтом и ярким, весёлым и глубоким, несмотря на всегдашнюю внешнюю лёгкость, человеком.
Плохо, до сих пор очень мне плохо от того, что нет больше Вильяма, что никогда не получу я от него разрисованного цветными фломастерами письма, никогда не услышу его гитары, не прочту ни одной новой его строки. Никогда не обниму его самого — ни в Омске, ни в Барнауле, ни в Иркутске, ни в Москве, ни в Чите…
Но как хорошо, что он был в моей, не очень-то складной жизни, всегда буду благодарен за это судьбе. Как и за встречи со многими другими людьми — Ваней Токаревым, волшебным детским поэтом Тимофеем Максимовичем Белозёровым, Виталиком Поповым. Никогда не забуду рано погибшего Николая Разумова, иркутян — Марка Давидовича Сергеева, Сашу Вампилова и Женю Раппопорта, новосибирцев — Колю Самохина, Виталия Коржева, впервые напечатавшего меня в «Сибирских огнях», и гигантски много сделавшего критика Николая Николаевича Яновского, давшего мне рекомендацию в Союз писателей (храню вместе с письмами Вильяма более 50 писем и от него)…
Каждый из этих людей — вольно или невольно, чаще всего — совершенно и не подозревая об этом, что-то вложил в меня. Пора отдавать долги, пора записать, что помню о них обо всех.
Некогда мне обретаться в каких-то новых временах. Мне и в нашем работы ещё по ноздри. И это уже совсем не шутка».
Об Озолине я написал небольшую книгу — «Мой Вильям (эпизоды литературной жизни)», она дважды выходила в Омске — в 2003 и в 2006 годах.
Ещё раньше написал небольшие очерки про омского прозаика Ивана Анисимовича Токарева (1933—1973) и Александра Валентиновича Вампилова (1937—1972).
Сейчас хочу рассказать о недавно ушедших от нас Анатолии Ивановиче Кобенкове (1948—2006) и Романе Харисовиче Солнцеве (1939—2007).
Посвящаю данную публикацию исполняющемуся 14 июля 2008 года 15-летию Омского отделения Союза российских писателей. 



«Твой Толька»
Штрихи к портрету

У меня есть шесть стихотворных сборников Анатолия Кобенкова — от тонюсеньких «Вечеров» (1974) до итогового солидного тома «Строка, уставшая от странствий…» (2003). Куда-то задевалась книга эссе о сибирских поэтах «Путь неизбежный» (1983), хорошо помню, что её он тоже мне присылал, я даже рассказывал о ней по омскому радио, но вот не могу найти…
Две чёрно-белых фотографии. Обе сделаны в Омске летом 1975 года фотокорреспондентом «Молодого сибиряка» Эдуардом Савиным. Тогдашняя жена Анатолия Тамара была родом из Омска, и они приезжали погостить у её родителей. Я работал тогда в «Молодом сибиряке», и мы печатали в газете его стихи. 
Недавно появились у меня и несколько цветных фото — его могила в Переделкине, на которой я побывал в январе 2007 года. И с десяток писем, поздравительных открыток. Все, как нарочно, не датированы, поэтому их хронологическую последовательность пришлось устанавливать по «вторичным» признакам: почтовым штемпелям, упоминаниям выхода какой-либо книги или публикации, а также — увы — сообщению о чьей-нибудь смерти.
В последние годы поэт Анатолий Кобенков руководил в Иркутске региональным отделением Союза российских писателей, и, без всякого сомнения, это руководство отнюдь не способствовало укреплению здоровья, надорвало сердце, приблизило безвременный конец. Плюс к общероссийским писательским заморочкам — стабильное отсутствие финансирования, время от времени возникавшие проблемы с помещением, невнимание (опять же стабильное) к негромким литературным делам со стороны местного начальства, плюс ко всему этому в Иркутске, судя по рассказам, то и дело становится нетерпимой сама литературная атмосфера. У нас в Омске противостояние между двумя писательскими организациями внешне почти не проявляется, мы не считаем нужным смешить честной народ и играть в «литературную борьбу». В Иркутске иной расклад: взаимная неприязнь между писательскими Союзами то и дело всплывает наружу. Постоянно ощущать недоброжелательность, постоянно быть настороже, находиться как бы под прицелом — не хотел бы я такой жизни…
Об этом вполне недвусмысленно сказал в некрологе Кобенкова Олег Хлебников: «На него писали некрологи при жизни. Неоднократно. Не по ошибке. Им очень хотелось, чтобы Анатолия Кобенкова не было. Чтобы никто не мешал им ксенофобскую графоманию выдавать за гражданскую лирику. Чтобы не существовало в Иркутске никакого «демократического» Союза писателей и не приезжали на Байкал, на ежегодный международный фестиваль, лучшие российские и зарубежные писатели, не любящие ура-патриотической риторики.
Удивительно, что заклятым врагом для провинциальных черносотенцев стал такой мягкий и добрый человек, как Толя. Но в том-то, наверное, и дело, что сами его интеллигентность и бесспорная поэтическая одарённость их раздражали. Всем, что писал и делал, он напоминал об утраченной норме, хорошем вкусе, необходимости знать и чувствовать родной язык… Господи, почему подавляющее большинство наших нынешних «патриотов» так плохо пишут и говорят по-русски?!
Когда Толе перевалило за пятьдесят пять, отдавать силы постоянной борьбе да и просто жить в поле ненависти стало уже невозможно, обидно тратить на это годы жизни. Хотя кто мог знать, что их оставалось уже совсем немного…
Он переехал в Москву» («Новая газета», 11—13 сентября 2006).

Но, несмотря ни на что, Кобенков сделал за семь лет своего секретарства немало — к сожалению, знаю об этом далеко не всё. Но именно он пробил для организации приличное помещение. Именно он организовал грандиозный (ежегодный — !) международный фестиваль поэзии на Байкале и Дни памяти о. Александра Меня. Активно помогал молодым авторам, основал альманахи «Зелёная лампа» и «Иркутское время», был членом редколлегии журналов «День и Ночь» и «Сибирские огни». Кроме того, широко печатался и издавался сам. У него всё получалось. Мало того что он был как рыба в воде в Сибири, его печатали в «Новом мире», «Знамени», «Континенте», «Арионе», «Крещатике», «Зарубежных записках», переводили на английский, французский, чешский, польский, латышский и другие языки… Живя в Иркутске, он был далеко не «местным» писателем, но всё-таки решил уехать в Москву. Сердце в столице не выдержало и года: говорят, ему стало плохо в метро.
Никогда не прощу себе последней «невстречи» с ним: мы с его однокашником по Литинституту Николаем Березовским знали, когда проходит через Омск увозивший его из Сибири поезд, знали, но не пришли на вокзал — время было неудобное, ночное, а живём мы оба далеко от вокзала. К общей боли от его ухода прибавляется ещё и это — запоздалые досада и стыд за отказ от последней встречи.


А когда именно мы познакомились, честно говоря, точно не помню. Произошло это, разумеется, в Иркутске, но вот когда — в 1971-м или 1972-м?..
В 1971 году я был приглашён на иркутское совещание критиков Сибири. Знакомств там было столько, что голова закружилась, — одна иркутская «стенка» чего стоит, в ту осень она ещё была в полном составе — Валентин Распутин, Александр Вампилов, Геннадий Машкин и Вячеслав Шугаев. Тогда среди моих знакомых появились Женя Раппопорт, Анатолий Шастин, Василий Прокопьевич Трушкин, Елена Викторовна Жилкина, Сергей Иоффе — это всё иркутяне. А ещё: Гена Михасенко из Братска, Лёва Пичурин из Томска, Элла Фонякова из Ленинграда, Антонина Ивановна Малютина из Лесосибирска, Володя Липатов из Улан-Удэ, Боря Юдалевич из Новосибирска… 
Кобенков жил тогда в Ангарске, но на совещании, конечно же, был, потому что проводилось оно широко, не как нечто узко профессиональное, а как общелитературное событие. Ездили мы, кстати сказать, и в Ангарск, Кобенков мог присоединиться к нам и там.
Через год, поздней осенью 1972-го, в Иркутске проводилась очередная конференция «Молодость, творчество, современность», меня пригласили и на нёе. Уже зияла невосполнимая брешь в «иркутской стенке» — в августе погиб на Байкале Александр Вампилов. Боль от утраты была ещё свежа, помню, на премьере «Прощания в июне» в Иркутском театре имени Охлопкова, которая показывалась в рамках конференции, у многих были слёзы на глазах. Что же касается Кобенкова, то он мог участвовать в конференции и в качестве семинариста: тогда в его «активе» было всего две тоненьких стихотворных книжки — «Весна» (Хабаровск, 1966) и «Улицы» (Иркутск, 1968). Но конкретных встреч с ним в 1971 и в 1972 годах не помню.
Зато хорошо помню его приезд в Омск летом 1975-го. Я работал тогда ответсекретарём газеты «Молодой сибиряк», в то утро немного припоздал. Едва переступил порог редакции, как мне сказали: «Где ты ходишь, тебя тут целый час уже ждут». В приёмной сидел Кобенков. Мы обнялись, и я повёл гостя к себе в секретариат.
В Омске, как и во всех остальных областных городах, выходили тогда две газеты — партийная и молодёжная. Обе давали иногда подборки стихов, рассказы, рецензии на книги местных писателей. Особенно отличался вниманием к литературе «Молодой сибиряк». В 60-х годах литературным консультантом «МС» был поэт Владимир Пальчиков, он придумал ежемесячные литературные альманахи: подвалы всех четырёх газетных полос заполнялись стихами, потом низ номера можно было отрезать, соответствующим образом сложить — получалась стихотворная книжечка. Иногда она была коллективной, иногда посвящалась одному автору. 
В конце 60-х Пальчиков из Омска уехал, альманах на некоторое время заглох, но потом мы возобновили его выход.
Гостю, насколько я помню, был предоставлен отдельный выпуск альманаха. Иду в областную библиотеку, заказываю подшивку «Молодого сибиряка» за лето 1975 года. Действительно: вот он «персональный» кобенковский альманах — в номере за 2 августа с рисунками Анатолия Билиевского, название — «Ветер». Небольшое предисловие не подписано, но, как правило, сочинял такие предисловия я: 
«Ежемесячный литературный альманах «Молодого сибиряка» стремится познакомить своих читателей с творчеством молодых поэтов, живущих не только в Омске, но и в других городах необъятной Сибири. Например, в последнее время он предоставлял свои страницы иркутянину Василию Козлову, красноярцу Роману Солнцеву. Сегодня мы представляем вам Анатолия Кобенкова, молодого поэта из молодого сибирского города Ангарска. Он — автор трёх поэтических книг: «Весна», «Улицы» и «Вечера». Коренной сибиряк, Анатолий работал слесарем, токарем, рабочим в геологических партиях, сопровождающим грузы на реке Лене, заведующим клубом, редактором кинопроката. Печатался в «Комсомольской правде», «Литературной газете», в журналах «Байкал», «Советский воин», «Сельская молодёжь», в коллективных сборниках.
А. Кобенков — участник VI Всесоюзного совещания молодых писателей».
Начал читать стихи и невольно вздрогнул — первым стоит стихотворение, которое 31 год спустя процитирует в его некрологе «Литературная газета»:
   
  Ночами в родительском доме
  с трудом засыпал иногда…
  Но было ли что-нибудь кроме
  желания славы тогда?
   
  Ты медлишь заметно с ответом…
  Я зла на тебя не таю — 
  скажи, 
  неужели поэты
  так жизнь начинают свою?
   
  …По Волге гулял на пароме,
  умел боронить и косить,
  но было ли что-нибудь кроме
  желанья слова находить?
   
  Неужто не спал до рассвета, 
  в глаза целовал лошадей 
  затем,
  чтобы только поэтом
  прослыть среди добрых людей?..

«Он был поэтом Божьей милостью, — написала в некрологе «Литературка», — ни разу — несмотря на все выкрутасы времени — не взявшим фальшивой ноты в своих светлых, всегда до боли честных стихах» (ЛГ, 13—19 сентября 2006).
А тогда, летом 75-го, живя в гостях у тёщи, он не раз приходил к нам в редакцию. Я познакомил его с друзьями, иногда, сбегав в соседний гастроном, все вместе мы потихоньку нарушали трудовую дисциплину — не без этого.
Потом он уехал, вскоре из Ангарска пришло письмо: 
<Осень 1975 года> 
«Дорогой Саша!
Получил сегодня твоё письмо и вырезку — спасибо!
Добрались хорошо настолько, что уже позавчера я пришёл в себя. Устраиваюсь на работу — на радио: надо поправить свой бюджет. Был в Иркутске: Марк в отпуске, Лапина в городе нет, так что пока подожди.
Гурулёв кланяется тебе и Малиновскому. Машкин — тебе. Получил сказку Геннадия — сделаю всё так, как и обещал. Омск подарил мне чудные дни — спасибо тебе, Малиновскому, Юре, Генке.
Пиши, присылай материалы.
Твой Толька.
P. S. «Сиб. огни» ещё не видел. Не огорчайся — со временем ты будешь иметь право устраивать скандалы за пропущенную запятую».
В письме упоминаются иркутские писатели — Марк Давидович Сергеев, Борис Лапин, Альберт Гурулёв; с Кобенковым я посылал что-нибудь для альманаха «Сибирь», где в те годы иногда печатался.
Михаил Малиновский, Геннадий Гаврилов, Юрий Орлов — мои омские друзья, литераторы, с которыми Анатолий познакомился во время своего гостевания в Омске. 
В том году «Сибирские огни» напечатали моё эссе о Ф. М. Достоевском «Всегда со мной» (№ 7, 1975). Напечатали, сильно сократив, — видимо, на это я пожаловался Анатолию. (В скобках замечу, что это несчастное эссе не опубликовано по-человечески — без искажений и сокращений — до сих пор.)
<Конец 1975 — начало 1976 года>
«Дорогой Саша!
Прости — долго молчал: был в Москве, и, пока общался с москвичами, тебя дали в нашей газетёнке, — посему высылаю только один экземпляр с полутвоим Достоевским. Сокращал я его сам — как потребовалось, до 6—7 страниц. Ты понимаешь, дать всё не могли. Материал твой в «Сибири», по слухам, идёт.
Видел твою работу в «Альманахе библиофила» — порадовался и посему поздравляю.
Гены Гаврилова вещь хороша (это не только моё мнение), но поставить её нельзя — она лучше читается как притча и вообще оригинальна и интересна. Кланяйся ему. Если сделает сугубо детскую сказку, пусть вышлет.
Как ты?
Как ребята?
Юра, кажется, не поступил?
Всем приветы.
Твой Толька».
По упоминанию моей публикации во втором выпуске московского «Альманаха библиофила» я и датирую это письмо, так как вышел АБ-2 ближе к концу 1975 года. В нём был напечатан мой очерк «Вольность не даётся даром…» — о томе сочинений Николая Шелгунова, который вышел в 1871 году и на свободных от текста местах которого в 1918—1921 годах вёл что-то вроде дневника красный партизан Шишкин.
В следующем письме — горестное упоминание о смерти нашего общего друга — иркутского литератора Евгения Раппопорта, которая случилась в феврале 1977 года.
<Февраль — март 1977 года>
«Саня, твоё письмо настигло меня только вчера, я переехал в 3-комнатную хибару, и посему все пушкинские юбилеи прошли без тебя.
Но будут и другие — всё, что касается Сибири + литературы, присылай — отдам в нашу страницу, где ты уже однажды прозвучал с Достоевским. Только договоримся: большие материалы, если не удосужишься сам, буду сокращать я.
Ты, вероятно, знаешь о смерти Жени Раппопорта.
Не буду травить себя и описывать всё это.
В следующем году у меня выходит новая книжка — если возьмёшься вновь представить меня омским читателям, могу подкинуть.
Пиши, присылай, ребятам — привет.
Твой Толька».
О Жене Раппопорте, о моих встречах с ним в моей книге будет рассказано отдельно. Он был по-настоящему дорог и Анатолию. Новая книжка, о которой он упоминает в письме, — это сборник «Два года» (Иркутск, 1978). В ней есть два стихотворения, посвящённые Евгению: «Давно меня смерть не пугает…» и «Сегодня полгода, как умер мой друг…».
На книжке «Два года» надпись:
«Саше Лейферу как критику, сибиряку и мудрому хорошему человеку — моих два сибирских года. С любовью — Толя. 1. 6. 78.» Читая её, я с удовлетворением нашёл стихи, знакомые ещё по «молодосибиряковскому» альманаху, — «Первые танцы в солдатском клубе», «Волос твоих тёмная сила…», уже цитировавшееся выше «Ночами в родительском доме…», «С песнями не стоит торопиться…». Нет, совсем не проходные вещи предложил он тогда, в 75-м, для нашей скромной газеты.
Следующее письмо датирую весьма приблизительно — имея в виду слова «ты работаешь на наше издательство». В конце 70-х годов я предложил Восточно-Сибирскому книжному издательству подготовить к 1981 году, юбилейному году Ф. М. Достоевского, оригинальное издание «Записок из Мёртвого дома». Скажу об этой книге чуть позже, а пока само письмо:
<Конец 70-х годов>
«Здравствуй, Саша!
Деньги тебе обещали выслать. Поскольку ты работаешь на наше издательство, ты должен нагрянуть — вот тебе мой телефон.
Я пока вольный художник. Последний месяц замотался по командировкам: Братск, Усть-Кут, Магистральный, Усть-Илим, Черемхово.
По уши в долгах.
Мою новую книжку поставили на 81 год.
Кстати, Березовский грозился выслать гонорар за «Землю сибирскую-дальневосточную» — узнай, пожалуйста, если там что-то прошло моё, пусть озолотят.
Можешь подбросить что-нибудь ещё для нашей газеты.
Приветы Омску и омичам.
Твой Толя».
Мы, чем могли, помогали друг другу: он пристраивал мои материалы в ангарские и иркутские издания, я и Березовский пытались ответить тем же в Омске. Получалось это далеко не всегда.
<Конец 70-х годов>
«Дорогой Саша!
Получил твоё письмо.
Не ответил сразу — замотался.
Твой материал передам Мутину в нашу «Знамёнку» — говорил с ним, он заинтересовался, но тут же умотал отдыхать на Байкал.
Сейчас в «Сибири» все у тебя свои: Гурулёв и Кобенков, который вместе с Филипповым отвечает за его (то есть альманаха — А. Л.) поэтическую морду.
Мне очень надо было написать тебе пораньше, потому что я веду на телевидении постоянную передачу «Сибирская лира», и сейчас дошла очередь до Драверта, а ты мог бы мне кое-что подсказать. Если сможешь сразу что-нибудь подкинуть (хоть черновики) — буду вечно благодарен.
Жду вызова в Москву — на защиту диплома.
Может быть, придётся завернуть в Омск на день-два.
Приветы Березовскому.
Пиши, шли — жду.
Твой Толя».
В письме, отосланном в декабре 1979 года, — опять печальное сообщение: ушёл из жизни иркутский писатель Константин Седых — автор знаменитого романа о гражданской войне «Даурия».
<Декабрь 1979 года>
«Здравствуй, Саша!
Огромное спасибо тебе за книжку, с днём рождения которой надо поздравить тебя. 
Книга хороша — читать её интересно — и мне, и людям, далёким от литературы и науки. Мне кажется, ты захочешь её дописать, дабы сделать второе издание и, может быть, тогда уберётся некоторая журналистская поспешность, и Драверт как поэт будет более убедителен.
Твой материал об Иванове пойдёт у нас, как только найдётся для него место.
В начале декабря пройдёт моя телепередача о Драверте, где я буду говорить о тебе.
Я слетал в Москву — защитился на «отлично», залез в долги и посему высылаю тебе стихи, которых у меня в последнее время негусто.
Вчера умер Седых.
Гуруль залёг в больницу, и я не могу вырваться к нему, дабы решить насущные вопросы и узнать, что с твоим материалом для «Сибири». Думаю, всё решится в твою пользу.
Приветы — Березовскому.
Пиши.
Твой Толя».
Книга, с которой поздравляет меня Кобенков, — первая в моей жизни: «Сибири не изменю!..» (Страницы одной жизни). Она вышла в 1979 году в Новосибирске и была посвящена учёному и поэту Петру Драверту.
Новогодняя поздравительная открытка: 
<Декабрь 1981 года>
«Дорогой Саша! 
Уходящий год был для тебя славным (ты подарил нам прекрасный том Достоевского — спасибо тебе за это!!!).
Я надеюсь, что грядущий <год> будет не хуже, — даже верю в это, даже очень хочу, потому что всегда относился к тебе очень тепло.
С Новым годом!
Толя.
Приветы от Тамары».
Полное название тома Достоевского, о котором говорится в открытке: «Записки из Мёртвого дома. Письма из Сибири. Воспоминания современников. <Сибирская тетрадь>. Документы». И письма Ф. М. Достоевского, и воспоминания о нём, и документы касались сибирского периода его жизни. Я был составителем книги, автором послесловия и комментариев. Восточно-Сибирское издательство выпустило её труднопредставимым для нынешних времён тиражом — 100 000 экз. Правда, должен признаться, что не всё в данном издании было так прекрасно, как это казалось Анатолию: и в текст комментариев, и в текст самого Достоевского (что особенно обидно) вкрались опечатки.
1981 год был удачным и для Кобенкова: та книга, о которой он сообщал мне ещё в письме конца 70-х годов, вышла — «Я однажды лежал на зелёной траве…».
Я получил в подарок и её — с дарственной надписью, с авторской правкой неистребимых опечаток.
   
  Друзья мои, как труден наш союз 
  в средине дня на первом перевале!
  Молюсь земле, 
  кузнечикам молюсь,
  чтобы они о вас не забывали,
  стучусь в деревья, 
  кланяюсь ручью,
  далёким звёздам и дорожной пыли…
  Ни долгих дней, 
  ни славы не хочу — 
  хочу, чтобы о вас не позабыли…

Это из «Послания друзьям» — стихотворения во многом, видимо, программного для автора. Неслучайно он даст потом такое название сборнику 1986 года.
А это письмо, видимо, относится к первой половине 70-х годов:
«Дорогой Саша!
Был пролётом в Москву в Омском аэропорту — звонил. Увы, тебя не было дома. Летал на ЦТ — там 6 марта в передаче «Шире круг» прозвучит моя песня — хочешь — послушай.
Твой материал редакция бессовестно потеряла, но не потому, что она плохо относится к тебе и твоему перу, а по чистой безалаберности.
Присылай что-нибудь ещё, а я прослежу за тем, чтобы подобное не повторялось.
Книжка моя подписана к печати — скоро я её увижу, а ты получишь. С издательскими делами у меня сейчас лучше, чем бывало прежде (тьфу-тьфу!). Высылаю тебе плёнку со своим голосом и стихами — не славы для, а сам понимаешь…
Присылай свои новые работы — протолкну.
Приветы омичам.
Твой Толька».
Здесь прокомментирую лишь абзац про плёнку с голосом. Скорей всего, она была выслана для использования на Омском радио, я много тогда писал для него, в частности, вёл ежемесячную передачу «Сибирская литература: день сегодняшний», в которой рассказывал о книжных новинках, в том числе и о книгах Кобенкова. Но поскольку в его письме было высказано недвусмысленное пожелание — использовать плёнку «не славы для», мы с радийным редактором Инной Антоновной Шпаковской, постоянно подкармливавшей нас, грешных, наверняка сделали из присланного Анатолием отдельную передачу — с тем, чтобы потом заплатить ему. 
Последнее из сохранившихся у меня писем содержит сообщение о предстоящем выходе книги критических эссе:
<1983 год>
«Дорогой Саша!
Сие послание тебе передаёт мой друг, славный и честный человек, которого я за многое люблю.
Он сдаёт госы в вашем институте культуры, и, если ты ему почему-либо понадобишься и он обратится к тебе, — не отказывай.
Он, в отличие от меня, не сочиняет, а думает.
По поводу твоего сотрудничества с нами — ничего не понимаю: к тебе у нас очень по-доброму относятся, поминают добрым словом и Гуруль, и Марк, и многие другие; в феврале у нас была конференция «Молодость. Творчество. Современность», и прошёл слух, будто ты прикатишь, но слух оказался напрасным.
С Аликом я поговорю о тебе конкретно, за публицистику у нас отвечает Марк — надо бы тебе написать ему письмо, выяснить отношения и прислать что-нибудь новое.
Я пурхаюсь в быте, в своём разросшемся и расшумевшемся семействе, к осени выскочит книжка моих литэссе — боюсь, после её выхода придётся мне бежать отсюда: я не очень хвалю поэтическую работу Марка, браню Горбунова, Скифа, кого-то ещё, а о ком-то просто помалкиваю.
Книжка стихов сложилась, но судьба её зависит уже не от меня.
Минувшей осенью был в Германии — разразился странной прозой на два печатных листа.
С тоской думаю о том, что время стихов уходит.
Шлю тебе при всём при этом кое-что из своих виршей (если сможешь пристроить — скажу спасибо, выпив за твоё здоровье молочишко).
Приветы Омску и омичам.
Пиши!
Толя.
Если понадобится для врезки, то стихи из новой, шестой по счёту, книги — «По краям печали и земли…».
Человека, который принёс мне это письмо, звали Виталий — высокий, здоровый, но начинающий полнеть. Он по какой-то причине резко бросил полупрофессиональные занятия спортом, и это сказалось на здоровье. О Толе Виталий отзывался с большим уважением, рассказывал, что в Ангарске его буквально на руках носят, но… Но, вздыхая, упомянул и о традиционной для нашей пьющей страны Толиной слабости.
«Германскую» прозу Кобенкова я так и не читал, сейчас очень хотелось бы узнать, что это такое.
А книга «По краям печали и земли» вышла в Москве аж в 1989 году.

Следующий приезд Анатолия в Омск носил весьма своеобразный характер: приехал он сюда тайком — от своих бывших омских родственников (с Тамарой он к тому времени уже развёлся) и поначалу… от нас с Березовским. Последнее объясняется элементарно. Приехал он в Омск работать — Омский музыкальный театр ставил тогда, в 1990 году, мюзикл Грега Опелки «Чарли-бар» и заказал Кобенкову написать для него зонги (или переводы таковых — ?). Работа была срочной, напряжённой, и Анатолий опасался, что встреча с нами может помешать ей. Опасался, чего уж греха таить, не без оснований.
Но не вынесла душа поэта: к концу своего пребывания в Омске одному из нас он всё-таки позвонил. Хорошо запомнилось выражение ужаса в глазах очаровательной завлитши театра в тот момент, когда мы уводили от неё соавтора будущего спектакля, — зонги были на тот момент ещё недописаны.
Но опасалась она напрасно: повели мы тогда себя вполне разумно, то есть напитки, оскорбляющие человеческое достоинство, могущие помешать творческому процессу и развитию театрального искусства, употребляли в дозах вполне гомеопатических.
А если серьёзно, то незримая тяжесть недоделанного Толей, нависшая над всеми троими, встречу эту, разумеется, скомкала. Видимо, поэтому весьма смутно помню, о чём мы тогда говорили. Но зонги были дописаны вовремя, спектакль выпустили в срок. Однако даже я, человек абсолютно нетеатральный, помню: особенного успеха он не имел, в репертуаре продержался недолго, несмотря на участие в постановке целой компании американцев, в том числе и самого Г. Опелки. Не знаю, как Березовский, а я посмотреть мюзикл так и не успел.
Наступили новые времена. В 1993 году в Омске было зарегистрировано местное отделение Союза российских писателей, и мы сразу же стали готовить своё издание — сборник «Складчина», выходивший в первое время как ежегодник. «Складчина» существует до сих пор, прошла за эти годы непростой путь. Вначале один за другим вышли три ежегодника — солидные книги в твёрдых чёрных переплётах. Затем наступил 98-й год с его дефолтом, и готовый четвёртый выпуск надолго застрял — по финансовым, естественно, причинам (вышел он только в 2004 году). Пока решался вопрос с четвёртым выпуском, мы решили издавать «Складчину» в виде газеты: это было во много раз дешевле. Газета выходила с 2002-го по 2005 год, но потом её отказалась распространять «Роспечать». Немного подумав, мы начали выпускать «Складчину» уже в виде небольшого, выходящего трижды в год альманаха. В таком виде наше издание существует и сейчас.
А тогда, в середине 90-х, вся эта эпопея только начиналась. Мы собирали первый выпуск ежегодника. Опыта было маловато, искали поддержки у коллег по писательскому Союзу из других сибирских городов и каким-то образом вышли на Иркутское отделение СРП, на его тогдашнего руководителя — критика Виталия Камышева (через несколько лет его сменит на этом посту А. Кобенков). Так в первом выпуске «Складчины» появилась до сих пор в ней существующая рубрика «У нас в гостях». Первым нашим гостем стал выходивший тогда в Иркутске альманах «Свой голос».
В. Камышев прислал нам рассказы молодых авторов — Александра Карпачёва, Петра Голованевского и Николая Петренко, а также подборку стихов Анатолия. Камышев же написал ко всему этому небольшое предисловие, в нём вполне недвусмысленно рассказывалось о той нездоровой обстановке, которая в конце концов и заставила Кобенкова уехать из родной Сибири в Москву:
«Рождение нового иркутского альманаха «Свой голос» было обусловлено двумя, пожалуй, обстоятельствами. Во-первых, разделением известной далеко за пределами Сибири Иркутской писательской организации на две. Многим литераторам, в том числе таким авторитетным, как М. Сергеев, А. Шастин, Дм. Сергеев, Ю. Самсонов, В. Трушкин, Е. Жилкина, А. Кобенков, оказалось не по пути с новыми «неистовыми ревнителями» — сторонниками откровенного шовинизма и ксенофобии, и они образовали иркутское отделение сперва «Апреля», а затем — Союза российских писателей. Тогда же Дм. Сергеев, А. Шастин, В. Захарова вышли из редколлегии журнала «Сибирь», начавшего печатать «Протоколы сионских мудрецов» и откровения нынешних «национал-патриотов» («Складчина». Омск, 1995, с. 159).
Присланные В. Камышевым новые стихи Анатолия говорили о многом. Их лирический герой в чём-то утратил былую романтику, прошёл через немалые испытания, понял, что не всё — и вокруг, и в самом себе — гармонично и радостно:
   
  А я уже знаю, что вышел в тираж:
  для новых — «не наш» и для старых — «не наш».
   
  Ещё я люблю, но Отечества дым,
  который мне сладок, не сладок другим.
   
  Ещё я по свету гуляю, но свет, 
  который я знаю, истаял на нет.
   
  Ещё я топчу эту землю, но ей
  важнее топтаться на жизни моей…
   
  Мне сорок четыре, почти — сорок пять,
  и кто я такой, чтоб об этом не знать?..
   
Тогда, кроме этого стихотворения, мы напечатали «Это я, невыспавшийся, страшный…», «Фреску», «Корзину», «Бегство в Египет» и «Два окна. И оба — на восток…».
А через одиннадцать лет, в ноябре 2006-го, «Складчина» попрощалась с Анатолием Ивановичем, поместив его подборку, составленную по иркутским сборникам «Осень: ласточка напела» (2000) и «Строка, уставшая от странствий» (2003) — последним прижизненным сборникам поэта. Одно из стихотворений этой подборки было прислано из Новосибирска — из личного архива Марины Акимовой.
   
  Пёс умирает, а в мире светло.
  Друг угасает, а в мире светло.
  Сердце чернеет, 
  а в мире светло;
  горя по горло, беды намело
  выше окошка,
  а миру — светло…
  Тем и утешимся смерти назло:
  с близкими — страшно,
  а с мiром — светло…

Но до этого судьба подарила мне ещё две встречи с Анатолием. В 1998 и в 2000 годах меня приглашали в Красноярск — на Всероссийскую конференцию «Литературные встречи в русской провинции». Между собой мы, литераторы, называли эту конференцию проще — Астафьевские чтения, ибо душой, эпицентром этих встреч был Виктор Петрович Астафьев. Хотя сам он возражал против такого наименования: «Вот умру, тогда и называйте, как хотите». Кроме Астафьева, там было немало известных литераторов, называю не по чинам, а просто, как вспоминается: москвичи — Алексей Варламов, Светлана Василенко, Людмила Абаева, Леонид Бородин, Виктор Куллэ, Евгений Попов, Мариэтта Чудакова; Михаил Кураев (Санкт-Петербург), Валентин Курбатов (Псков), Геннадий Машкин (Иркутск), Александр Казанцев и Вадим Макшеев (Томск), Геннадий Прашкевич и главный редактор «Сибирских огней» Виталий Зеленский (Новосибирск), красноярцы — Роман Солнцев, Эдуард Русаков, Марина Саввиных, Сергей Кузнечихин…
И в первый, и во второй раз мне хотелось побольше пообщаться с Анатолием. Заходил по вечерам к нему в номер, несколько раз гуляли вдвоём по набережной Енисея. Разговаривали о чём попало — сравнивали, как живут «его» и «моя» писательские организации, вспоминали общих знакомых по Иркутску и Омску, говорили о собственных литделах, о семьях…
Однажды заговорили даже о Боге, о религии — ни больше ни меньше. Я знал, что Кобенков несколько лет назад окрестился, стал искренним православным. Он же, разумеется, знал про меня, что я по-прежнему безбожник.
Я стал говорить, что мне претит не сама религия, а мода на неё, что, разумеется, чувства верующих людей я уважаю, но стремление церковников ввести преподавание начал православия в общеобразовательных школах явно противозаконно, что, например, в северных районах нашей Омской области количество татарского населения доходит до 50 %, и непонятно, для чего нужны уроки Закона Божьего школьникам-татарам…
— Ладно, — помолчав, сказал тогда Кобенков, — это всё внешнее, это всё со временем как-нибудь устаканится. А вот о главном — неужели не задумываешься?
Я, помню, ответил, что, конечно же, задумываюсь, что зря он держит меня за чурку с глазами.
— Вот-вот, — поставил точку на бесконечной теме Кобенков, — сомневающийся атеист в сто раз лучше твердолобого верующего. Так что не боись: не совсем ты пока пропащий…
На разных круглых столах и дискуссиях я старался сесть либо рядом с ним, либо просто поближе — так, чтобы его было получше видно. Нравилось наблюдать, как он держится, — уверенно, с чувством собственного достоинства, неторопливо. Не упускает случая высказаться, говорит опять же не спеша, не опасаясь, что его перебьют и не дослушают. Одним словом, запомнилось то, чего мне самому всегда не хватало и не хватает.
Во время первых Чтений он подарил мне свой довольно солидный иркутский сборник 1997 года — «Круг (Книга стихотворений в семи частях)». В выходных данных обозначена целая компания издававших её организаций: агентство «Комсомольская правда — Байкал», газета «Советская молодёжь», издательство «Символ». У семи нянек дитя оказалось без глазу — книга несёт на себе черты издательской расхристанности, свойственной 90-м годам. Толя внёс поправки от руки, и поправок таких многовато — опечатки, пропуски слов и строк, непроставленные знаки препинания… И теми же чёрными чернилами — дарственная надпись на титульном листе: «Собрату по горькому счастью Александру Лейферу. С радостью общаюсь — Толя. 1998, сентябрь, Дивногорск».
Эта книга — уже зрелый Кобенков, тот, про которого сказано в прощальных колонках «Литературки»: «Он создал в стихах целый мир, который и оставил нам… Мы прощаемся с прекрасным другом и человеком, но не прощаемся с его светлыми стихами».
   
  Чего не хватало огромной стране, 
  когда она губы тянула ко мне? —
  и угля, и стали хватало,
  и хлеба — по осени, а по весне —
  уценок на спички и сало.
   
  И горя хватало у этой страны, 
  но каждый имел и пиджак, и штаны —
  а многие — шляпу в придачу;
  и было работы полно для шпаны —
  и рынки, и лавки, и дачи.
   
  И рук ей хватало, чтоб землю пахать, 
  чтоб фабрики строить и голосовать
  за лучших в стране коммунистов,
  и было за что ей судить и стрелять
  предателей и уклонистов.
   
  Всё было у этой страны: и леса, 
  и реки, и степи, и бог при усах,
  и барды при лесоповалах…
  Ей Лемешев пел, ей Фадеев писал,
  и только меня не хватало…

Во время вторых Чтений, в сентябре 2000 года, Кобенков познакомил меня с молодым иркутским поэтом Виталием Науменко. Тот застенчиво улыбался, а Толя не очень уверенным голосом ругал земляка за стабильно нетрезвое состояние. В те же дни Анатолий подарил мне только что вышедшую книжку «Осень: ласточка напела», где в авторском предисловии про В. Науменко чётко сказано: «Мой юный друг Виталик был первым, кто прямо сказал, что у меня вышло, а что не получилось».
Честно говоря, тоненькая «Ласточка» понравилась мне больше солидного «Круга». Она собранней, чётче, яснее. Сказать об этом я автору не успел — сравнивал две книги уже дома, а писать не стал: что передашь записанными на бумаге словами?..
Процитирую из «Ласточки» два стихотворения.
Вот это мы напечатали потом в «Складчине» — в уже упоминавшейся посмертной подборке:
   
  Когда проснусь от яркого огня
  Капризной музы, не подвластной мраку,
  Люблю не женщину, спасавшую меня,
  А женщину, спасавшую собаку…
   
  Когда проснусь, чтобы найти во тьме
  Табак припрятанный, и путаюсь в пелёнке,
  Люблю не женщину, что плачет обо мне,
  А женщину, что плачет о ребёнке…
   
  Когда проснусь, окликнутый как брат
  Звездою дрогнувшей иль каплей дождевою,
  Люблю не женщину, которой я богат,
  А ту, которая всю жизнь бедна со мною…
И ещё одно, — посвящённое неизвестному (неизвестной — ?) мне В. В.:
   
  Я-то и прежде об этом не мог, 
  да и сегодня случайно:
  вдруг я подумал, что родина — Бог,
  в нас вырастающий тайно.
   
  С ним и светло, и, конечно, темно, 
  радостно и одиноко…
  Родина… — может быть, это письмо, 
  может, и правда, от Бога…
   
  Родина — это… А ты — про овсы, 
  да про луга, да криницы…
  Родина — это та капля росы, 
  в коей не грех утопиться.
   
  Это, конечно, и ты, дуралей,
  галстук за родину рвущий.
  Это и я, дуралей — 
  над твоей
  музой кривой хохотнувший…
   
Во время нашей последней встречи Кобенков сделал мне ещё один подарок: с гордостью преподнёс большой (47 усл. печ. листов) прекрасно исполненный полиграфически том — «Вернитесь живыми (Повести фронтовиков)»: «Усвятские шлемоносцы» Евгения Носова, «Убиты под Москвой» Константина Воробьёва, «Дожить до рассвета» Василя Быкова, «Сашка» Вячеслава Кондратьева, «Пастух и пастушка» Виктора Астафьева и «Полевая жена» Дмитрия Сергеева. Предисловие к книге написал Валентин Курбатов, а оформление сделал Сергей Элоян. Издание было подготовлено руководимым Анатолием Иркутским отделением Союза российских писателей к 55-летию Победы. Одна из лучших книг в моей библиотеке.
   
В 2001 году А. Кобенков напечатал в «Знамени» (№ 1) статью «Иркутск: новое положение». Помещена она, как и все подобные статьи, под рубрикой «Литературный пейзаж». Нам в Омске тоже примерно тогда же позвонили из «Знамени» и попросили написать о местной литературной жизни, писали мы об омских литделах вместе с моим другом Михаилом Малиновским, напечатали наше сочинение в том же году, только в 10-м номере, название — «Мы должны научиться свободе…» — по строке из стихотворения омички Вероники Шелленберг.
Вообще, раз уж я отвлёкся, то скажу, что «Знамя», несмотря на свою «высоколобость» и неизбежный столичный снобизм, о литературных делах российской провинции пишет много и регулярно. Например, о нашей скромной «Складчине», когда та была литературной газетой, писала дважды — и довольно подробно. А та же рубрика «Литературный пейзаж»: она ведь специально придумана для освещения местной писательской жизни.
Так вот, статью Кобенкова мы экземплярах в десяти отксерили: сами все прочли да ещё в некоторые другие города землякам послали, чтоб те не пропустили. Одна такая ксерокопия сейчас передо мной.
Кратко рассказав о послереволюционном иркутском литературном прошлом, Анатолий переходит к дню сегодняшнему и рисует примерно ту же картину, что мы видели в цитировавшейся выше статье Виталия Камышева.
И очень много схожего с делами в наших омских палестинах:
«В течение десяти последних лет наше отделение (Союза российских писателей — А. Л.) существовало без крыши — сообщались и общались мы где придётся…».
Или:
«Сегодня, как ни сопротивлялись этому руководители области и города, как ни тешили они себя надеждой на возможное наше воссоединение, в Иркутске сосуществуют два писательских Союза»…
Для меня же, давно знающего и любящего Кобенкова, прежде всего была важна в этой статье его искренность, обнажённая наивность, которую он не растерял в литературных и окололитературных баталиях и суете.
«В те давние времена, — читал я статью дальше, — когда мои старшие товарищи были все до единого живы и, за редким исключением, молоды, когда Союз наш насчитывал чуть больше двадцати человек и руководил им мягкий и всепрощающий Марк Сергеев, я был влюблён в каждую их книжку, ещё недописанную или уже покорёженную цензурой и вставшую на мою полку». 
«Я до сих пор люблю, — продолжал я читать, — и не могу отказаться — прозу Распутина и Машкина, некоторые строки и даже стихотворения Михаила Трофимова и Василия Козлова1 (да, да, того самого, что с некоторых пор полюбил «сионские протоколы»), я никогда не забуду той радости, что случилась со мной после первой встречи с прозой Альберта Гурулёва и Евгения Суворова».
А в самом деле, подумалось мне тогда, как можно забыть, что делали со всеми нами, влюблёнными в литературу молодыми людьми, «Деньги для Марии», «Последний срок», «Прощание с Матёрой», «Живи и помни», «Уроки французского». Отказаться сегодня от ощущений, которые вызвала когда-то в нас эта проза, отказаться из-за того, что её автор выбран некой чуждой нам группой людей своим знаменем, это всё равно что отказаться от своей молодости. 
Анатолий цитирует стихотворение своего молодого друга Виталия Науменко, и для того, чтобы понять дальнейший ход его мыслей, стоит привести это стихотворение и здесь:
   
  Дух увлекает, и тянет земля —
  Как уклониться от выбора? Для
  Первого взгляда есть нивы, поля 
  с рисом и яблочный стук.
   
  А для второго — смутительный свет,
  Ангельский лепет, которого нет
  В собственном смысле. И только поэт 
  слышать считает за честь.
   
  Шум города не питающих вод,
  Где отражается вечности свод…
  Стебель надрезан, кувшинка плывёт,
  если течение есть.

И дальше идёт узловое, главное рассуждение автора этой далеко выходящей за изначальные рамки литературно-краеведческой рубрики статьи:
«Я читаю это стихотворение как размышление о свободе — духовной и творческой. Меня глубоко ранит этот «смутительный свет», равно открывающий надрезанный стебель и полёт ангела, поровну освещающий село и город, кувшинку и настольную лампу.
И вот я думаю о том, что, благодаря молодому поэту, я не теряю то счастье, которое, казалось бы, у меня отняли, — любить всё сразу и всех сразу, мучаясь вечным и одним-единственным вопросом: кому сегодня подчиниться прежде — земле или небу, деревенской избе или городскому камню, хотя хочется, как Науменко, — всем сразу».
Почему мы отксеривали и взахлёб читали эту статью? Видимо, ещё и потому, что, объевшись высоколобых размышлений и бесконечной и бесполезной политической трескотни, устав от картонных страстей постмодерняги, как по чёрному хлебу, соскучились по простым вещам, о которых прямо говорил Анатолий Иванович:
«Я по сей день не могу избыть того чувства, которое ведёт меня от одной книжки к другой, — того ощущения, из которого следует, что всякий пишущий — это мой брат, всякая сочинительница — моя сестричка: и они живут словом и из-за слова, и я».
Диалог — единственное наше спасение, панацея от всех бед, лекарство от всех непоняток.
«Для диалога многое уже есть: Пушкин, боль за порушенную деревню, тревога за уходящий город, элементарное счастье писать».
Счастье писать… Этими словами и заканчивается статья.

В ноябре 2002 года под Новосибирском состоялся IV Съезд писателей Сибири. Я на него не ездил, но коллеги — Галина Кудрявская и Александр Сафронов — привет от Анатолия мне оттуда привезли.
На следующий год в «Сибирских огнях» появились «Воспоминания о Круглом столе поэтов, имевшем место состояться в конце ноября 2002 года на IV Съезде писателей Сибири» (№ 7). Судя по этим «Воспоминаниям» (автор — Станислав Золотцев), Кобенков вёл себя на этой «тусовке» резко и нервно. Чувствуется, что он устал:
«Кобенков (с усталым вздохом): — Да не по сердцу мне сегодня читать стихи свои. Поймите, мне (да и многим из нас, только не все в этом могут признаться) стихи — свои собственные — не то чтобы надоели, но неинтересно стало загонять свою душу в ямб, хорей и анапест. Твоя, Стась, теория о натурфилософской лирике как о предмете зрелости тут не годится. Наша зрелость — иная. Лет 30 назад я не умел писать стихи, они были беспомощными, но в них звучала моя живая боль, звучала моя радость — звучала! Вот главное. Музыка в них жила!..»
И дальше:
«…сейчас, как ни страдаем, как ни стараемся, получается больше литература, а не музыка. Слова, слова… Меня уже раздражает умение, и своё, и чужое. Мы пишем прежним языком, а он уже не годится для того, чтобы выразить себя нынешних. А нового языка найти не можем. И потому нас не слышат, нет у нас читателя. Хотя состояние — полная свобода от всех. Только ненадолго, а что будет завтра? послезавтра? так и будем без языка, без музыки и без читателя?»
С. Золотцев называет тогдашнее кобенковское красноречие «отчаянным». Что ж, сегодня можно предположить: вполне возможно, уже тогда у Анатолия вызревало решение сменить обстановку, начать новую страницу — уехать из Сибири.
Усталость видна и в реплике, брошенной им в ответ на приглашение принять участие в критическом споре:
«— Не хочу и не буду, это мне не по душе, получится полемика, спор, перестрелка снова, а мы все уже налаялись за минувшие годы, я лично настрадался, мне по душе писать о любимом, о заветном…».

Выше уже упоминался итоговый, двенадцатый по счёту, сборник — «Строка, уставшая от странствий… (Стихи разных лет)» (Иркутск, 2003). Он достаточно велик по объёму (почти 10 усл. печ. листов) и, по сути дела, представляет из себя избранное поэта. Поэтому писать о нём подробно в моём очерке вряд ли нужно — ведь я и так уже в меру своих сил, пусть пунктирно и отрывочно, но всё же попытался показать литературный путь своего товарища — от омского альманаха «Ветер» (1975) до сборника «Осень: ласточка напела» (Иркутск, 2000). Анализировать «Строку…» — значит в какой-то степени повторяться, ибо все или почти все уже цитировавшиеся в очерке стихотворения в неё тоже включены.
Примечательно, что составлял своё избранное автор не сам, а доверил это деликатное дело друзьям — уже знакомому нам Виталию Науменко и известному иркутскому издателю Геннадию Сапропову. Корпусу стихов предпослано предисловие составителей. Процитирую из него два места.
«Кобенкова, который был и остаётся больше лириком, чем эпиком, куда живее интересует, как смотрит на него любимая женщина, чем родственны ему бабочка и кузнечик, дождь или солнце придут в его город с утра, нежели то, какую медаль повесили на грудь очередному вождю или какая новомодная литературная эра провозглашается со страниц литературных журналов».
И ещё:
«От прозрачной по слову, по-детски беззащитной ранней лирики он перешёл в том числе и к высказываниям весьма жёстким, реминисценциям, бесстрашно вызывающим самые великие тени. В чём-то он столь же сентиментален, что и прежде, но это сентиментальность, поддержанная новым опытом, — опытом, жадно пропустившим через себя бездну информации, — той, что не объясняет мироздание, но настаивает на его многоэлементности».
Много ещё верных и метких наблюдений в этом не таком уж и большом предисловии. В одном только ошиблись его авторы. «Неверно считать эту книгу итоговой, правильно — этапной», — написали они в заключение. К несчастью, состояться следующему этапу было не суждено. Поэтому так дороги мне дарственные строки на традиционном месте — титульном листе: «Александру Лейферу, сомученику и сосчастливцу на просторах литературной Сибири — сердечно — Толя. Март 2003, Иркутск».
Последний его подарок, последние адресованные мне строчки…

Пожалуй, стоит рассказать о том, как я попал на Толину могилу, так как есть в этой небольшой истории нечто символическое, во всяком случае — для меня.
В январе 2007 года я прилетал по делам в Москву. Дел этих, как и во всякий приезд в столицу, было много, но одно из них — особое: хотел побывать на могиле. Олег Хлебников в «Новой газете» писал о ней так: «В «Автоэпитафии» Толя всё предсказал — он похоронен на Переделкинском кладбище у колодца «к виску наискосок», родника и дороги».
Вот эти строки из стихотворения «Автоэпитафия»:
   
  Ничего не остаётся — 
  только камни да песок
  да соседство с тем колодцем,
  что к виску наискосок.
   
Остановился я в переделкинском Доме творчества и в один из первых дней пришёл в музей Бориса Пастернака — просто «отметиться», ибо и до этого бывал там не раз. Случайно услышал, как в ответ на вопрос одного из посетителей девушка-экскурсовод назвала своё имя — Татьяна Нешумова.
— А вы знаете, — улучив момент, сказал я ей, — у нас в Сибири был такой поэт — Владимир Нешумов.
Оказалось, что это её родной дядя!
О том, что мы с В. Нешумовым оба состоим в редколлегии красноярского журнала «День и Ночь», я говорить не стал — ещё подумает, что хвастаюсь, а вот о том, что в Сибири до сих пор помнят и любят покойную супругу Нешумова — Лиру Абуллину, сказал. Оказалось, Татьяна знает и её, больше того — сама пишет стихи, выпустила два сборника.
Договорились встретиться и поговорить уже не на ходу.
На следующий день я пришёл в пастернаковский музей в удобное для Татьяны время, она усадила меня в соседней с экспозицией комнате за огромный старинный стол и начала поить чаем. Оказалось, что не в таком уж далёком прошлом за этим столом пила чай семья Пастернаков!..
Я листал подаренные мне Татьяной её сборнички — «Нептица» (М., 1997) и «Простейшее» (М., 2004), а потом решил заговорить о печальном — спросил, не знает ли она, в каком именно месте переделкинского кладбища похоронен поэт Анатолий Кобенков.
— Сама я точно не знаю, — сказала Татьяна, — где-то недалеко от моста через Сетунь. Сейчас позвоним моему приятелю, он хоронил Кобенкова. Знаете такого поэта Веденяпина?
И вот я сижу за столом Пастернака, держу возле уха Танин мобильник, и поэт Дмитрий Веденяпин, стихи которого я, конечно же, не раз читал в московских журналах, объясняет мне, как именно пройти к Толиной могиле… Ну, какова ситуация?..
Веденяпин навёл меня абсолютно точно: светлый лакированный крест, ещё не успевшие пожухнуть венки возле него были видны уже с дороги. Вот и забранный в трубу-колодец родник. И та же, что и на траурной полосе «Новой газеты», фотография — Толя в вельветовом пиджаке; только скадрировано по-другому — справа срезаны книжные полки, на фоне которых он снялся. Журчит внизу речушка Сетунь, шумят над головой деревья. Рядом — тоже недавняя могила умершего непонятной смертью известного журналиста и политика Юрия Щекочихина.
Хотел прямо с могилы позвонить в Омск Березовскому, но треклятая техника не сработала. Да и хорошо — это, пожалуй, был бы уже перебор.
В следующий раз мы пришли сюда с земляком — давно уже живущим в Москве моим другом Михаилом Сильвановичем, приехавшим в Переделкино ко мне в гости и прихватившим по моей просьбе фотоаппарат. Когда-то, в далёком 1975 году, он, редактор омской газеты «Молодой сибиряк», печатал в ней Толины стихи, в частности, и тот поэтический альманах «Ветер», о котором говорилось в начале этого очерка. И вот теперь, тридцать два года спустя, он, привычно меняя выдержки, фотографировал могилу своего давнего автора…
Не люблю Москву, не люблю стойкой, испуганной нелюбовью вечного провинциала. Верно написал про А. Кобенкова Евгений Евтушенко: «Москва не поверила и его слезам».



Друзья мои от Омска до Читы…
Этот очерк — единственный во всей книге — соответствует позаимствованному у Гоголя заголовку: он и в самом деле основан на переписке — переписке Романа Солнцева со мной, то есть для полноты картины в текст очерка включены и мои письма. Сделано это, конечно же, не из самолюбования и излишнего «уважения» к собственному «эпистолярному наследию», а для того, чтобы на нашем, омском примере читатель яснее увидел, какое большое значение имело в недавние годы для провинциальных российских писателей сотрудничество с журналом «День и Ночь», какую реальную помощь оказывал его главный редактор нашей молодой, только ещё становившейся на ноги писательской организации. Ведь, должно быть, в подобном положении находились и многие другие местные, в частности, сибирские отделения Союза российских писателей.
Итак, наша переписка в основном касается дел журнала, приходится на 90-е годы и на начало нынешних, двухтысячных. 
Но познакомились мы с Солнцевым задолго до этого.
Если уж брать с самого начала, то я услыхал о нём ещё в 1962 году, когда поступил в Казанский университет, стал сотрудничать с местными газетами, интересоваться местной литературной жизнью. Солнцев в этом же году наш университет окончил, из Казани сразу же уехал, но помнили его в местных литературных кругах хорошо. Называли его местные молодые авторы и Романом Солнцевым, и настоящим именем — Ренат Суфиев.
В 1967 году я получил диплом, вернулся в Омск, стал работать в «Омской правде». Начал посещать занятия литобъединения при Омской писательской организации. Тогда регулярно, раз в два года, в Омске проводились семинары молодых авторов, руководить которыми приезжали профессиональные писатели из других городов. На один из таких семинаров приехал и Роман, тогда мы и познакомились. Почему-то получалось так, что встречать Солнцева в аэропорт всегда посылали меня. Он даже как-то сказал, когда мы ехали на такси из аэропорта в центр города:
— Как приземляюсь в Омске, так думаю: «Ага, сейчас Сашку увижу…»
Хорошо запомнил поэтический семинар 1971 года, который проходил в самом начале весны. Руководить им приезжали Ростислав Филиппов из Читы, Александр Плитченко, критик Виталий Коржев из Новосибирска и Роман. Один день семинара совпал с днём рождения жены Вильяма Озолина — Ирины, и тот пригласил на него Филиппова, Солнцева и нас с омским прозаиком, моим близким другом Михаилом Малиновским. Сидели до полночи.
<Осень 1974 года>
«Милый Саша, здравствуй!
Прекрасно тебя понимаю и постараюсь что-нибудь сделать. Одно плохо — прислал ты такой мёртвый, слепой экземпляр, что, видимо, придётся отдать перепечатать — у нас тут народ обидчивый и такие слепые экз<емпля>ры не читает даже у нас, своих бандитов. Попробую.
Книгу тебе новую высылаю.
Можешь показать, если хочешь, каким-нибудь рецензентам. Можете написать о ней. Нашим издателям — маслом по сердцу.
Наверное, сам я буду проездом (по смутным личным делам — из-за «Сиб<ирских> огней» и избранного в Новосибирске) в Омске числа 15. Было бы чудно, если бы вы дали — если сможете, если понравятся стихи, конечно — в эти дни (1—10—12 ноября) — подборочку. Посылаю тебе кое-что. Но это — если получится. Даю новые. Заеду — мои экз<емпля>ры вернёте. Мне они нужны в Москве будут.
Что нового — вот стихи в «Москве» и «Новом мире» (№ 8, № 9), статья обо мне в «Сиб. огнях» № 10. Если у вас продают «Сиб. огни», купи мне хотя бы экз<емпля>ра 3—4 — приеду — рассчитаюсь. Нынче Красноярск по вине торгующих орг<анизаций> вообще (!) «Сиб. огней» не получает!!!
Ну, Саша, всё! Привет Витальке. Только что получил от Вильки письмо. Пересылаю бирку АВИА тебе. Это — как эстафета — будь весел и счастлив!
Обнимаю. До встречи!!!
(Да, гостиницу мне СП сможет сделать? Дам за 2—4 дня телеграмму).
Саша, подумал и посылаю две подборки: дай в «Молодой сибиряк» и в вашу парт<ийную> обл<астную> газету. Это стихи из новой книги стихов — выходит в «Молодой гвардии» через несколько месяцев, название: ПТИЦЫ С ЯРКИМИ ГЛАЗАМИ. Стихи о КамАЗе, всё, что тебе покажется проще, — отдай в парт<ийную> газету (Старик Фёдор, Одному для счастья, Красноярские стихи, 22 июня, Борис Кольцов, Присела птица…), а перед этим всё — в молодёжную, эти интереснее.
Обнимаю.
Р. Солнцев».

У меня много книг Солнцева, главным образом — с дарственными надписями, но некоторые покупал я сам. Книга, о которой идёт речь в письме, — это, скорее всего, сборник повестей «Имя твоё единственное» (М., 1973).
Виталька, которому передаётся привет, — это наш общий друг — омский журналист, прозаик, отчасти поэт Виталий Попов.
Сборник «Птицы с яркими глазами» вышел в 1975 году (по ней и датируется письмо). Стихи из него мы, помню, в «Молодом сибиряке» печатали.
…Листаю сегодня эти, выходившие тогда чуть ли не ежегодно стихотворные сборнички Романа Харисовича. На некоторых страничках лёгкие карандашные пометки: значит, эти стихи мы отбирали для литературных передач, звучавших по Омскому радио, в частности, для передачи «Сибирская литература: день сегодняшний», которую я вёл в течение нескольких лет. На страницах сборника «Та осень» (М.: Советский писатель, 1970) много поправок, сделанных самим автором, причём это отнюдь не исправления опечаток, а возвращение подлинного текста после того, как над ним «поработала» цензура. Например, у стихотворения «Всё так же во дворах играли дети…» было снято посвящение В. Шефнеру. Или в стихотворении «Был спор. Буфет. Ночной вокзал…» вместо строки «Приму ли пулю, под топор ли?..» в книге напечатано: «Приму ли пулю, мухомор ли?..»
Книжки Солнцева потрёпаны, их тогда то и дело брали у меня почитать, передавали из рук в руки. Нашумевшая «Необщая тетрадь» (Красноярск, 1968) с эпатажным однострочным стихотворением: «Ушла. Надкушенное яблоко чернеет…». «Вечные леса» (М.: Молодая гвардия, 1969). «Малиновая рубаха» (Красноярск, 1972).
Вот это стихотворение из «Вечных лесов» некоторые мои друзья знали наизусть, сегодня перечитываю его, и кажется, что написано оно не тридцать с лишним лет назад, а совсем недавно:
   
  Большие перемены на Руси.
  В умах и закромах те измененья.
  Сегодня каждый — подойди, спроси, —
  имеет каждый собственное мненье.
  Своё — о гордости и о прозренье.
  О напечатанном произведенье.
  И надо же — о форме управленья!
  (Большие перемены на Руси.)
  Ведь очень важно: собственное мненье
  иметь, пусть не имея положенья,
  пусть не имея сил для претворенья
  тех мнений в жизнь, Господь меня прости…


«14 января 1980 г<ода>
Дорогой Александр,
  С Новым (старым) годом!
Счастья тебе, здоровья,
  новых (старых) друзей,
  новых (новых) прекрасных книг!
Посылаю тебе № 1 «Енисея» с материалом о Драверте. Молчал, потому что не мог найти номера. Украл на радио — из шкафа.
Книгу твою прочитал — молодец. Человек он был прекрасный и поэт отличный.
Насчёт Малютиной — она, брат, в Москве, что-то там пишет, живёт у родных. Увижу — скажу, что ты спрашивал. Книга наверняка не пропала, но, может быть, ждёт её дома.
Теперь — когда ваша «Омская зима»? С какого числа?
Дело в том, что я лечу на премьеру в Москву 25 января и вернусь числа 7—8, ну — не раньше 6. Черкни мне — как и что. Привет всем знакомым и друзьям.
Обнимаю!
Увидеться бы надо — давно не виделись!
Твой Роман Солнцев.
Вилька будет???»

В первом номере «Енисея» за 1979 год была напечатана подборка материалов о Петре Драверте — воспоминания о нём, его стихи. 1979 год был годом столетия со дня рождения учёного и поэта. Осенью наконец-то вышла моя книжка о нём — «Сибири не изменю!..» Я посылал её знакомым — Роману, литературоведу А. И. Малютиной из Лесосибирска.
На ежегодный литературный праздник «Омская зима» Солнцев приезжать любил, такие тусовки хороши прежде всего тем, что на них встречаешься с друзьями. Поэтому и вопрос: будет ли на празднике Вильям Озолин (к тому времени он давно уже жил в Чите).


Омские театры несколько раз ставили спектакли по пьесам Р. Солнцева. В мае 1981 года в Омском драмтеатре состоялась премьера постановки по пьесе «Поверю и пойду», на которую приезжал автор. Журналист «Молодого сибиряка» В. Карнаухов взял у гостя интервью, некоторые его моменты, думаю, будет интересным прочитать и сейчас.
«Среди читающей публики вы известны как автор поэтических и прозаических книг. Правда, несколько лет назад на одной из гастрольных афиш мелькнуло имя Романа Солнцева как автора пьесы «Моя бабушка Гулливер». Но это, скорее, казалось случайностью. Теперь омский зритель знакомится с Солнцевым-драматургом. Ваша пьеса «Поверю и пойду» поставлена в нашем театре, она на московских афишах. Так что расскажите, пожалуйста, историю Солнцева-драматурга.
— В 1965 году, когда в Чите принимали в члены Союза писателей двенадцать молодых поэтов и прозаиков, в том числе Александра Вампилова и меня, после торжества Саня вдруг начал читать пьесу. Мы знали рассказы Вампилова и недоумевали, зачем ему терять время на эти драматические упражнения. В театр мы не ходили и не понимали его, то было время поэзии, исповедальной прозы — всё было около стихов…
Но прошло немного времени, и мы почувствовали, что центр интереса к литературе, адрес читательского внимания сместился в сторону прозы. В те годы очень много поэтов ушло в прозу. И поскольку почти все мы были сельские ребята, попавшие в город, мы разбежались по деревням — поближе к людям, к жизни. У меня результатом этого стали семь прозаических книг, вышедших в Москве и Красноярске.
В 1972 году мы потеряли Вампилова. Если бы Саша был жив, мы бы не писали пьес — работать так истово, как он, никто из нас не умел. Размышляя о том, что сделано Вампиловым, я поразился его чутью…
…Всего за шесть лет написано двенадцать пьес. «Поверю и пойду» идёт в Московском театре имени Станиславского, «Ждём человека» — в театре имени Пушкина, «Возвращение» — в театре «Ромэн». Репетируются две новые пьесы…» («Молодой сибиряк», 7 июня 1983).

Наступили перестроечные времена. Именно на них пришлись мои три попытки вступить в Союз писателей. Об этом я уже рассказывал в книге «Мой Вильям». Вначале меня с моим заявлением просто не допустили на общее собрание, ограничившись разговором (без моего присутствия) на бюро. Потом собрание всё-таки состоялось, но кандидатуру мою забаллотировали. Следующую попытку я предпринял в 1990 году, после выхода новой своей книжки.. С перевесом в один голос прошёл, но… Но многоопытный Л. И. Иванов задал на собрании вопрос — как я отношусь в «письму 74-х»? (Под письмом стояли подписи и нескольких омских литераторов (см. «Литературная Россия», 2 марта 1990 года. В этом печально знаменитом письме, с которого, по сути дела, и начался непосредственный раскол российского Союза писателей, подписавшие его литераторы подробно жаловались в ЦК КПСС и Совет Министров СССР на засилье в литературной жизни представителей национальных меньшинств). 
Я закусил удила и напомнил, что «Литературка» назвала данное письмо «нацистским документом». Вопрос и ответ были занесены в протокол собрания, который вместе с другими моими бумагами отправился в Москву, и, конечно же, там меня «отодвинули». К тому времени как писательская организация России раскололась, в Москве скопилось три таких омских дела — кроме меня, «отодвинутыми» оказались прозаик Раиса Абубакирова и поэт Евгения Кордзахия.
А вскоре из газет я узнал об образовании Союза российских писателей, о том, что Р. Х. Солнцев — член его Правления. От Омска на учредительный съезд СРП (1991 год) ездил критик Эдмунд Генрихович Шик. Он и М. П. Малиновский отказались подписывать «письмо 74-х» и в знак протеста против него вообще демонстративно вышли из состава писательской организации.
В тот смутный и беспокойный период Роман помогал нам своими советами.
<Начало 90-х годов>
«Милый Саша!
Нас в Красноярске — членов СРП — человек 7. Но мы входим в одну Красноярскую писательскую организацию, помещение не делим, уживаемся. Ибо из-за политической смуты и страха перед будущим все тянутся друг к другу — не в пример москвичам.
Другое дело — Литфонд. Этот каверзный и опасный вопрос нынче нужно всё же доразрешить. Чтобы у нас были свои права. Как и у СП РФ. 
Мой друг, член СРП — Миша Успенский, работает в газете «Свой голос». Его дом<ашний> телефон …
Другой член СРП — Эдуард Ив<анович> Русаков, тел<ефон>…
Мой телефон домашний — …
Позванивай!
Думаю — к лету соберём коорд<инационный> Совет и переизберём Правление.
Обнимаю!
Роман».
В 1992 году весь омский «интернационал» — Р. Абубакирову, Евг. Кордзахия и меня — приняли в СРП. И мы вместе с Э. Шиком и М. Малиновским начали организовывать местную «ячейку» нового, построенного на демократических началах писательского сообщества. Зарегистрировали наше отделение в июле 1993-го. В «актив» новой областной литературной организации вошли люди, имеющие за плечами книги, публикации в журналах, альманахах и коллективных сборниках, — Александр Лизунов, Георгий Бородянский, Александр Дегтярёв, Алексей Декельбаум, Игорь Егоров, Николай Кузнецов, Елена Миронова (Злотина), Сергей Поварцов, Владимир Чешегоров, Сергей Денисенко, Роберт Удалов, Сергей Лексутов, Елена Мурашова и другие. С тех пор в Омске существуют две параллельно работающие писательские организации.
(Кстати, красноярского «единения» тоже сейчас уже нет, просуществовало оно до начала нового века — насколько мне известно, — до того момента, когда целая группа тамошних писателей перешла из СПР в СРП.)
Итак, мы зарегистрировались и начали работать, начали думать о своём печатном органе. И тут, как на заказ, на литературном горизонте появился новый журнал, который за весьма короткий срок стал для всех нас родным — конечно же, в первую очередь благодаря Роману Харисовичу.

Литературный журнал для семейного чтения «День и Ночь» начал выходить в 1994 году в Красноярске. И состав редколлегии, члены которой жили не только в Красноярске и других сибирских городах, но и в обеих столицах, Пскове, Старом Осколе, Казани, Владимире, Латвии, и — главное — география проживания авторов, охватывающая не только всю Россию, но порой и ближнее и дальнее зарубежье, — всё это говорило о том, что «ДиН» — явление далеко не местное. Подкупал и курс на неполитизированность, выраженный в девизе-эпиграфе нового журнала:

  Болящий дух врачует песнопенье.
  Гармонии таинственная власть
  Тяжёлое искупит заблужденье
  И усмирит бунтующую страсть.
  Е. А. Баратынский

С самого начала коллеги избрали меня секретарём Омского отделения СРП (по-нынешнему — председателем). И, естественно, я воспринял журнал «ДиН», главным редактором которого был старый товарищ и единомышленник, как вполне реальную «площадку» для публикации наших произведений — как товарищей по СРП, так и, возможно, своих собственных. Ведь первый выпуск «Складчины» мы тогда ещё только начинали собирать, ещё не заглохнувший на тот момент омский альманах «Иртыш» был органом традиционной писательской организации, членов которой мы между собой в шутку называли «братья по разуму». «Сибирские огни» возродились позже. Прямая дорога была нам именно в «ДиН». Поэтому наша переписка с Романом Харисовичем в основном и посвящена делам журнальным.
Сохранились копии нескольких моих писем, которые были посланы Солнцеву ещё до того, как он пригласил меня в редколлегию. Ещё и не подозревая, что удостоюсь когда-нибудь такой чести, я, судя по этим письмам, посылал для журнала стихи Михаила Симонова и Евгения Серебренникова, рассказы Алисы Поникаровской, только что вышедшую книгу убитого киллером депутата Законодательного собрания Омской области поэта Олега Чертова…

«Сборничек», о котором идёт речь в приводящемся ниже моём письме в Красноярске, вышел после семинара молодых авторов, проведённого нами в самом конце 1995 года, — «На первом дыхании. Стихи и проза молодых авторов» (Омск, 1996). Это и вправду «сборничек» — тоненький, с невзрачным оформлением. Но для многих он стал стартовой площадкой в литературу, это прозаики Виктор Богданов, Алиса Поникаровская, Александр Сафронов, поэты Вероника Шелленберг, Михаил Симонов, Марина Кузнецова, детский поэт Нина Саранча… 
Упоминающаяся в письме открытка от Вильяма Озолина из Барнаула оказалась последней — жить нашему общему с Романом другу оставалось меньше года. Я потом воспроизвёл эту новогоднюю открытку в своей книге «Мой Вильям».
А прекрасно изданную, красочную коллективную книгу «Пегас ворвался в класс. Стихи, рассказы, сочинения, сказки, афоризмы и рисунки школьников Красноярского края», составленную Р. Х. Солнцевым (Красноярск, 1996), я и сейчас нет-нет да и открываю — полюбоваться. Мои попытки «вдохновить» кого-нибудь в Омске на издание чего-либо аналогичного успехом не увенчались.
«Роман!
Вот выпустили прилагаемый сборничек. В связи с этим у меня к тебе вопрос, который я тебе уже задавал: нельзя ли подумать о подборке в «ДиН» «Молодые поэты Омска»? Полистай сборничек, полистай обе «Складчины» — там есть неплохие ребята.
«Складчину—3» составлять закончили. На этот раз ещё больше получилось — что-то под 40 листов... Издавать, правда, не на что пока, так как на этот раз «Инкомбанк» (наш основной спонсор), видимо, не поддержит — ему подавай более шумные проекты. Но мы не унываем — у кого-нибудь да выклянчим…
Слышал я, что съезд будет. Не знаешь — не определились со сроком?
От Вильяма получил хреновую весьма открытку — он серьёзно болеет, что-то с лёгкими.
За «Пегаса», который ворвался в класс, спасибо! Он, конечно, впечатляет. Попытаюсь показать его нашему начальству; если вдохновится, — буду у тебя выспрашивать подробности процесса составления и издания — организационные и финансовые.
У меня вроде бы (тьфу х 3!) всё на мази с книжкой, которая будет называться «“Вокруг Достоевского” и другие очерки». К весне должна появиться.
Пока всё. Жду твоего решения относительно подборки.
Обнимаю!
А. Л. 
Омск, 20 января 97 года»
Ответ на это письмо я получил в феврале того же 1997 года, он был написан на бланке журнала «День и Ночь»:
«Дорогой Александр!
В первом же номере за этот год идёт подборка молодых поэтов Омска (ты же мне уже присылал этот сборничек — я взял оттуда).
Рад, что у тебя будет издана книга о Достоевском. Если что-то интересное предложишь в журнал (Сибирь + Достоевский), мы тут же рассмотрим.
Жму руку! Твой Роман».
Подборка молодых омских поэтов в «ДиН» № 1—2 за 1997 год была нашим первым коллективным «десантом» на страницы журнала, она напечатана под заголовком «Письма из Омска»: Л. Телятникова, Н. Саранча, Катя Сычёва, В. Шелленберг, А. Колокольникова, А. Мысливцева, Лена Завьялова, М. Симонов и Д. Круглова. Потом такие «многофамильные» омские публикации появятся в «Дне и Ночи» ещё не раз.
Что же касается приглашения напечататься в журнале самому, то впервые это осуществится только через четыре года

<2-я половина 1997 года>
«Милый Саша!
Рассказы вашей писательницы получил — но почему нет обратного адреса??? 
Во-вторых, М. Симонову передай этот листок — пусть ответит — и тоже с адресом!
И в-третьих — скажи Шелленберг и жене Серебренникова — надо на стихах на каждой странице писать, чьи стихи. Мы с Астафьевым и Русаковым не можем держать в голове, где что лежало, — и начинаем уже путаться. Пусть, если хотят, повторят свои подборки. Надоела небрежность. Сил нет и времени тоже.
Обнимаю!
Твой Р. 
Е. Серебренников идёт в № 1—2».

«Дорогой Александр!
Рассказ посылаю. Позвони или напиши. Привет коллегам по СРП. 
Дела мы наладим (в СРП). Время тёмное.
Поникаровскую держим — нет денег. Журнал завис. Если у неё что-то есть новое, пусть подсылает.
С Новым (старым) годом!
Твой Роман С. 
5.1.98.»

«Здравствуй, Роман!
Вчера получил «ДиН» № 5—6 за прошлый год. Один экземпляр. А обычно присылали 2—3. Пожалуйста, распорядись, чтоб выслали ещё — ведь в этом № Вильям!
Рассказ твой («Деревянная шляпа») всем понравился. Пойдёт он в «Складчине—4», которая в основном уже сформирована. Пожалуйста, не печатай этот рассказ нигде до выхода нашего ежегодника, а произойдёт это в конце 98-го или в самом начале 99-го года.
Приятно было увидеть в анонсе «ДиН» два омских имени (Симонов, Серебренников). Спасибо! Поникаровская высылает, как ты и писал, дополнительно несколько рассказов и новую повесть. Очень прошу отнестись к ней внимательно. В «Складчине—3» идёт её роман, а в «кассете» молодых нынче к лету выходит первая книжечка. Будем принимать в Союз.
Рад был увидеть в списке претендентов на большую Премию твоё имя. Желаю удачи!
Пожалуйста, — пошли телеграмму Михаилу. Тем более что когда-то (тоже примерно лет 30 назад) он жил в Норильске, работал там электриком и печатался в норильской городской газетке. А работал он на знаменитом Норильском комбинате и попал в аварию (взрыв детонатора в топке котельной), стал инвалидом по зрению. Телеграмму посылай на мой адрес.
Жму лапу!
Обнимаю — А. Л. 
Омск, 31 января 1998 года»
«Ведь в этом № Вильям!» В этом номере «ДиН» фамилия Вильяма Озолина в списке членов редколлегии обведена траурной чертой: он скончался в Барнауле 16 августа 1997 года, не дожив день до своего 66-летия, от рака лёгких. В номере помещена подборка «Памяти Вильяма Озолина»: некролог, воспоминания его друга Роальда Добровенского, стихи. Некролог «Прощай, светлая душа!», подписанный — Редакция «ДиН», наверняка писал сам Солнцев:
«Умер талантливый человек… И не просто талантливый — фантастически талантливый! Прекрасный поэт, дивный рассказчик, самобытный художник… Если не вся страна, то уж наверняка Сибирь наша с Магаданом и Сахалином содрогнётся, узнав о смерти Вильяма Озолина…»
Рассказ Романа Солнцева «Деревянная шляпа» в «Складчине-4», конечно же, помещён. Но я был наивен: вышел наш сборник не в конце 98-го и не в начале 99-го, а аж в 2004 году. И о том, как он выходил, можно целую повесть написать, одна только переписка с начальством и спонсорами займёт в этой повести страниц сто. Скажу только, что с одной стороны «Складчину—4» поддержал депутат Государственной думы «прокоммунист» О. Н. Смолин, а с другой — Фонд имени антикоммуниста № 1 А. И. Солженицына. Ну чем не основа для остросюжетной литературной коллизии?
Упоминающийся в моём письме Михаил — это М. П. Малиновский.
О «большой Премии» стоит сказать особо. Тогда мы получили письмо от председателя Красноярской краевой писательской организации С. К. Задереева с просьбой поддержать книгу Р. Солнцева «Волшебные годы», выдвинутую Красноярской организацией на Государственную премию за 1997 год. «Вдруг, да в кои годы, — писал С. К. Задереев, — будет отмечена работа провинциала, много сделавшего для поэзии, для литературной жизни Сибири». Сообщалось также, что «Волшебные годы» заметили «Литературная газета», газета «Труд», журнал «Итоги», что выдвижение поддержали Союз российских писателей, а В. П. Астафьев обратился в Комиссию по премиям с личным письмом.
«Волшебные годы» были мне присланы, друзьям по писательской организации я их, конечно, показывал. Книга представляла из себя избранное за многие годы работы в поэзии. Она была хорошо исполнена полиграфически, остроумно (с использованием старых фото) оформлена.
Конечно же, мы послали письмо в поддержку выдвижения, но…

Весной 1998 года Роман пригласил меня стать членом редколлегии «Дня и Ночи». Разумеется, я счёл это предложение большой честью для себя. И после того, как моя скромная фамилия появилась в списке членов редколлегии рядом с такими именами, как Виктор Астафьев, Борис Стругацкий, Василий Аксёнов, Валентин Курбатов, Евгений Попов, Светлана Василенко, сотрудничество омских авторов с лучшим литературным журналом российской провинции стало ещё более активным. Я стал регулярней посылать в Красноярск письма. Печатал их на машинке, оставляя копию в специальной папке, на обложке которой выведено фломастером: «ДиН». Из неё я и вынимаю сейчас письма — Романа и копии своих — для этого документального повествования.
Как я уже рассказывал в предыдущем очерке, посвящённом Анатолию Кобенкову, осенью 1998 года меня пригласили в Красноярск на Астафьевские чтения.
Во время Чтений я впервые увидел изящные книжечки серии «Поэты свинцового века», выходящей при «ДиН». Редколлегия: В. П. Астафьев, С. Д. Кузнечихин, М. О. Саввиных и Р. Х. Солнцев. И короткое вступление к каждой из книжек:
«В отличие от золотого века и серебряного века русской поэзии наш трагический ХХ, наверное, можно назвать проще — веком свинцовым.
И если двух-трёх гениев нашего столетия, расстрелянных и умерщвлённых по лагерям, народ знает, то десятки блистательных, талантливейших мало кому известны. Их задавили нищета и водка, их сломил страх, они ушли в тень, и минуты не побывав на свету…
В силу своих возможностей мы хотели бы вернуть их — пусть не всех, не многих — современному читателю».
Во время наших встреч на Чтениях Роман Харисович сообщил, что в новой серии будет издана и книжка Вильяма Озолина. Я же в свою очередь рассказал ему об Аркадии Кутилове, покойном омском поэте-бомже, как о вполне возможном авторе этой серии, пообещал прислать его стихи.
Вернувшись в Омск, тотчас же встретился с другом и собирателем литературного наследия А. Кутилова — Геннадием Великосельским. Тот сразу же загорелся и вознамерился с ближайшей же оказией передать в Красноярск только что вышедшую большую книгу А. Кутилова «Скелет звезды» (Омск, 1998).

«Роман!
Скоро мы с Великосельским вышлем тебе «Скелет звезды», и ты убедишься, что наш Кутилов прямо-таки в аккурат подходит в вашу серию «Поэты свинцового века». Если ты с нами согласишься, то скажешь, как нам поступить дальше: подготовить текст и предисловие самим или доверить всё это вашей редколлегии. Мы согласны на любой вариант — как вам будет удобней.
Вышла ли книга Вильяма? Напоминаю тебе, что мне была обещана присылка такого количества экземпляров, с которым мы бы смогли тут организовать нечто вроде презентации.
Как здоровье «ДиН»?
Жму лапу — А. 
Омск, 17 ноября 98 года»
<24 декабря 1998 года>
«Дорогой Саша!
Планирую на весну выход книжки Кутилова. Использую выдержки из предисловия Г. Великосельского (сохранив его подпись). Отобрал 45 стихотворений. Посмотрим объём — м<ожет> б<ыть>, ещё добавим.
Спасибо!!!
Знал ли его Озолин? Напиши.
Твой Роман.
С Новым годом! Озолина выслал много — получишь на днях».


Из Красноярска пришла посылка с восьмидесятью книжечками В. Озолина. Сорок мы передали в городские библиотеки, остальное раздали людям, помнящим поэта. 18 февраля 1999 г. в Центральной городской библиотеке был проведён вечер, посвящённый выходу этой книжечки.
<Конец февраля 1999 года>
«Дорогой Роман!
Вечер Вильяма прошёл весьма неплохо. Вёл его Поварцов, выступали — и с воспоминаниями, и молодёжь, впервые прочитавшая его стихи. Была довольно большая выставка. Звучали песни и стихи в авторском исполнении (сохранились на Омском радио). Была видеоплёнка, сделанная примерно за полгода до смерти в Барнауле, куда ездила его дочь Ира (которая от Людмилы). Специально к вечеру прислала письмо вдова Мартынова. Два или три канала телевидения приезжали. Народу был полный зал. И вообще — атмосфера была хорошая.
Теперь о «ДиН».
1) Кое-кто из тех наших авторов, рукописи которых я тебе посылал для журнала, начинают меня спрашивать об их судьбе. Это Р. Удалов (детские рассказы), Декельбаум (юмор), Витя Богданов (рассказы), Поникаровская (повесть и рассказы), рассказ Маринкина. Что-то сам, помимо меня, посылал С. Лексутов (тоже проза). Стихов я, кажется, пока не посылал. Если есть про кого-то какая-то определённость (в ту или в другую сторону), — напиши, пожалуйста. Особенно это касается Роберта Удалова.
2) Уж извини, но корректорская культура «ДиН» оставляет желать лучшего. Когда это касалось чтения журнала вообще, — как-то проходило мимо, так как сейчас это повальный грех всего нашего книгоиздания. Но вот прочитали Кудрявскую… Там десятка два опечаток, и среди них: «силы» вместо «сны» и особенно — «огромный» вместо «скромный» (это про денежный вклад!). А ведь журнал-то наш читают по всем городам и весям… И даже за российскими пределами… А? Я не маленький и понимаю, во что в конце концов упирается хорошая профессиональная корректура, — в хорошую оплату за эту работу. Но тем не менее…
За присланные книги (Шкапская и особенно «Тайное общество») большое спасибо!
Жму лапу!
Твой А. Л.»
<Март 1999 года>
«Уважаемые члены редколлегии!
Мы получаем горестные письма от авторов — почему, дескать, в публикациях встречаются опечатки? Отвечаю: журнал издаётся на общественных началах, платить корректорам нет денег, последние номера я вычитывал сам, мне помогали жена, друзья… Ваши же областные администрации так и не поддержали журнал, несмотря на призыв Астафьевских чтений в сентябре 98 года. Поэтому просьба: присылайте подборки ваших авторов на дискете! Или: присылайте тексты на машинке ЧЁТКИЕ, 1-й экземпляр — перенабирать некому, мы сканируем, а сканер плохой, шрифт не видит…
И второе. На последней странице ВСЕХ нынешних журналов написано: рукописи не возвращаются и не рецензируются. Привыкните, что это, к сожалению, правда.
Итак, журнал авторский, держится на честном слове. Посему Вы, авторы и — тем более — члены редколлегии, должны помогать мне. Если, конечно, хотите. Ничто у нас не теряется, но идёт в печать то, что ярче соседних рукописей… или — было отложено в связи с тем, что слишком много авторов уже было из вашей области или города…
Не обижайтесь, я просто не успеваю. С уважением — гл<авный> ред<актор> Роман СОЛНЦЕВ».


«Дорогой Александр!
Посылаю тебе дискету с текстом «Деревянной шляпы» и новой своей пьесы «Дедушки и бабушки» — если будет бумага, отпечатай мелким шрифтом и передай в ваш драм<атический> театр — я давно им обещал что-нибудь прислать… Но пишу тебе, стоя на одной ноге, — улетаю к родным, не отдыхал год ни минуты…
Серия «Поэты свинцового века» (ПСВ) пока зависла. Во 2-м номере «ДиН» я напечатал огромную подборку Кутилова. Или она в 3-м идёт? Я уже от усталости путаюсь. Директор завода, наш спонсор, разбился весной… или его убили… И пока планы наши зыбкие.
Но как-нибудь.
Передай Серебренникову эту пару снимков, которые я сделал в Питере на конгрессе поэтов.
Обнимаю. Твой Роман Солнцев. 12 августа 1999, Красноярск».
«Дорогой Роман!
В этот предпоследний день месяца, года, века и тысячелетия позволь пожелать тебе — человеку, которого я с гордостью считаю своим старым другом, — здоровья и много новых счастливых страниц. Давай, старик, попытаемся отхватить от века 21-го кусочек потолще и поудобоваримей. Пожить, как это ни странно, ещё хочется… <...>
Недавно я был в столице на фестивале «Культурные герои XXI века», наконец-то познакомился с Василенко2, и знакомство это произвело на меня само благоприятное впечатление.
Всего доброго! Обнимаю. Твой А. Л. 
Омск, 30 декабря 1999 года»
«Дорогой Саша!
С Новым, 2000-м годом, тебя и твоих близких, а также с Рождеством!
Писать подробно и времени нет, и душа не на месте — всё кажется, что вот-вот что-то наладится с журналом и серией «ПСВ», но увы!.. Наш генерал в разъездах, а его помощники — пииты, члены СП РФ… я думаю, тебе всё понятно.
Идти к ним на поклон в свои 60 лет я не могу и не хочу, а они, видимо, и ждут, что сломаюсь. А В. П. Астафьев практически отстранился от наших забот — устал, 75 лет и пр.
Чего жду? На что надеюсь? Пару номеров как-нибудь выпущу, собирая по крохам деньги… а дальше? И я ведь устал. И ни одна писательская организация Сибири не помогла деньгами, только напоминают и торопят: а почему наших нет?.. Причём умудряются вырвать у своих губернаторов на СВОИ издания, как будто здесь ТОЖЕ САМО СОБОЙ должно длиться наше маленькое счастье. Прашкевич говорил, будто бы в Новосибирске кто-то (КТО?) объявил, что Сибирское соглашение решило помогать «Сиб. огням» и — будто бы! — «ДиН». Но никто не пишет и не помогает! Ты там рядом с Полежаевым, а он — как бы начальник в Сибсоглашении — так что они решили???
Единственная подвижка по серии — Астафьев в ночь на Новый год побожился, что хоть Кутилова да мы издадим. У кого он денег возьмёт? Пока молчит.
Что касается твоих авторов, то все они интересны. Кстати, ваша П-ская — тоже, но и мне такая проза не близка. Будем издавать — будем печатать. Но не романы. Вещи покороче.
Обнимаю! Привет коллегам! Твой Роман Солнцев.
7 января 2000 г<ода>.
Красноярск.
Поздравляю и с премией! У вас, я вижу, власть потеплее».

Несколько пояснений.
Генерал — это, кто не помнит, — тогдашний губернатор Красноярского края генерал А. И. Лебедь. С предыдущим губернатором Роман Харисович был в хороших отношениях, даже входил в его «команду», с А. И. Лебедем было посложнее.
Утверждение Р. Х. Солнцева насчёт того, что я нахожусь «рядом» с омским губернатором Л. К. Полежаевым, комментировать лучше не буду.
«Ваша П-ская» — это Алиса Поникаровская, о прозе которой я писал Роману (цитирую своё письмо от 30 декабря 1999 года): «Мне то, что она делает, нравится, хотя я воспитан совсем на других текстах и от других до сих пор получаю как читатель больший кайф. Но… Но прав был нехороший председатель Мао, который сказал хорошие слова про то, что пусть цветут все цветы. Не знаю, что уж он там имел в виду, я же думаю, что линия линией, но и разнообразие стилевое «ДиН» тоже не помешает, а наоборот».
Что же касается денег, о которых в нашей переписке говорится чуть ли не больше, чем о самой литературе, то …
То напомню читателю стихотворение Р. Солнцева «В гостях у спонсоров (с В. П. Астафьевым)»:
   
  Пресмыкаемся. Гоп со смыком.
  Так полено пилят смычком.
  К чёрту б этот позор, да с криком —
  в ледяной Енисей ничком.
  Но сидишь ты в галстуке пёстром, 
  улыбаясь, как бритый ёж.
  И внимательным взглядом острым 
  ум, конечно, не выдаёшь.
  Этим нравится, если, в натуре, 
  пьяной глупостью вдруг удивил…
  Помогите же литературе!
  Так бы галстуком и удавил…

«15 января 2000 года.
Дорогой Роман!
Письмо твоё получил. Судя по нему, живёшь ты весьма и весьма трудно. И легче, я уверен, не будет. Никто тебе в деле продолжения выхода «ДиН» не поможет — имею в виду другие писательские организации. Чем, например, можем помочь мы? Вот только что опубликовали бюджет области на 2000 год. Из него убрана строка о помощи творческим организациям. В переводе на русский язык это означает, что те несколько губернаторских стипендий, которые мы получали до сих пор (на одну содержали бухгалтера), накрылись... Счета наши находятся уже два года на картотеке у Пенсионного фонда (то есть арестованы), перед которым мы задолжали, и долг этот за счёт пени растёт. Если какой спонсоришка и даст что-то, то получать приходится либо окольным путём, либо эта подачка автоматически сжирается ПФ. Из каких таких капиталов мы бы могли помочь «ДиН»? Что же касается нашего Полежаева, то он давно уже в «Сиб. соглашении» не начальник.
Нынче осенью в Новосибирске проходил какой-то съезд сибирских писателей, ездили наши, как я их называю, «братья по разуму» из «параллельной» организации — СП РФ. Насколько я понимаю в медицине, цель главная этого так называемого съезда и была — попытаться подоить «Сиб. соглашение». Нас к этой предполагаемой кормушке никто не приглашал. Я слышал, что в Новосибирске были разговоры о помощи «Сиб. огням», но вот о помощи «ДиН» я что-то не слыхал, вряд ли…
Все мы сильно надеемся и уповаем на выход красноярского Кутилова. Неужели и тут ему не повезёт?
Посылаю корректуру «Деревянной шляпы» — вычитай и возврати без промедления. «Складчина—4» потихоньку идёт, хотя конец её пути опять-таки в тумане и опять-таки — по денежным причинам. Но надеемся…
Что же касается премии, с которой ты меня поздравил, то никакая это не премия, а просто красивая бумажка, и дала её не местная власть, а Москва — по представлению Василенко.
Я рад, что наши омские авторы не появляются пока в «ДиН» не по причинам творческого характера, а по иным. Очень надеюсь, что положение изменится в лучшую сторону. Печататься негде. И в этом смысле гибель твоего журнала была бы для многих и многих людей крушением надежд.
Обнимаю! Держись!
Повидаться бы… Астафьев нынче не будет опять народ в своей Овсянке собирать?
Пиши. Шли корректуру.
Твой А. Л.»


Осенью 2000 года мы опять съехались в Красноярске на Астафьевские чтения.
Роман Харисович воспользовался тем, что на Чтения приехали Светлана Василенко и Евгений Попов (Москва), Сергей Донбай (Кемерово), Геннадий Прашкевич (Новосибирск), Валентин Курбатов (Псков), Анатолий Пчёлкин (Магадан), Анатолий Кобенков (Иркутск) и я, собрал заседание редколлегии. В редакцию, расположенную в одной из квартир жилого дома на улице, носящей имя когда-то сосланного в Красноярск видного революционера-анархиста Ладо Кецховели, пришли также члены редколлегии — красноярцы Сергей Кузнечихин и Марина Саввиных. Молниеносно организовали застолье и замечательно посидели. О делах нудел один я: пытался что-то сказать о необходимости дальнейшего повышения качества корректуры. Помню, Роман Харисович посмотрел на меня, вздохнул, но ничего не сказал.


<2001 год>
«Дорогой Роман!
Пока собирался написать тебе, с тем чтобы изложить свои впечатления от «большого» номера, прислали 3—4.
О «большом». Впечатление, конечно, грандиозное. Для нас же весьма приятно, что Омск в нём так широко представлен, — честно говоря, не ожидал. Спасибо! Об этом деле напишут в газете «Новое обозрение», пришлю вырезку.
Правда, есть и ложка дёгтя: к рассказу Кудрявской дана чужая фотография. Галке вообще не везёт: в первый раз, когда давали её стихи, обозвали Таней, во второй раз в рассказе было много опечаток, и вот с фото… Но сама она воспринимает это дело с юмором, говорит, что раз дамочка на фото лет на … её моложе, то и ладно».


Вырезка из еженедельника «Новое обозрение» (2001. № 26), которую я обещал послать Роману, сохранилась и у меня: Людмила Першина. «Омский десант на страницах “ДиН”», процитирую текст целиком:
«На рубеже веков — так обозначен временной, пространственный и философский охват недавно вышедшего в свет первого сдвоенного номера литературного журнала «День и Ночь», который издаётся в Красноярске. Напомним читателям, что главным редактором его является известный писатель Роман Солнцев. А в редколлегию входят такие авторитетные представители литературного мира России, как Виктор Астафьев, Валентин Курбатов, Николай Панченко, Борис Стругацкий, Илья Фоняков. Омск представлен в редакционной коллегии Александром Лейфером.
Так вот, первый выпуск журнала в новом тысячелетии действительно привлекает своей неординарностью — от невиданного для нашей периодики объёма (752 страницы) до обширной географии имён авторов, и малоизвестных, и маститых — от Петербурга до Магадана, от Таймыра до Хакасии. Тем более приятно, что в этом многообразии не затерялись и наши земляки-омичи.
А их в этом «рубежном» издании немало — шестнадцать представителей и поэтического жанра, и прозы. Хочется обратить внимание потенциальных читателей, что примечательная рубрика «Знаменитые строки Сибири», проходящая сквозь весь журнальный номер, открывается стихотворной эпиграммой Леонида Мартынова:
   
  Не упрекай сибиряка, 
  что у него в кармане нож.
  Ведь он на русского похож, 
  как барс похож на барсука!
   
Судя по строкам других поэтов, сибирякам присущи, кроме отваги, широты натуры, мужества, дерзости, и такие черты характера, как незлобливость, добродушие и готовность улыбнуться над собой и другими. Кстати, эта рубрика завершается также омичом, чьё творчество широко представлено в журнале, — Аркадием Кутиловым:
   
  Я не видел тебя во сне, 
  но другие меня видали —
  будто профиль мой — на Луне
  будто выбитый из медали…
   
Кроме ставших уже классиками современной литературы Л. Мартынова, Г. Маслова, А. Кутилова, В. Озолина, в этот номер «Дня и Ночи» удостоились попасть омичи Сергей Лексутов, Лариса Телятникова, Нина Саранча, Анна Мысливцева, Вероника Шелленберг, Катя Сычёва, Евгений Серебренников, Галина Кудрявская, Дмитрий Румянцев, Николай Березовский, Юлия Пророкова.
Внимательный глаз сразу же отметит, что омский литературный десант на страницах «ДиН» не посрамил художественный уровень Омска, достойно представив самые разные жанры и сделав очень многообещающую заявку на будущее. А иначе и нельзя расценивать дебют в журнале юной талантливой Юли Пророковой. Пятнадцатилетней омичке отдали целую страницу! Это при том, что, как заметила в своём предисловии редакция, приходилось отбирать тексты, дорожа каждой страницей.
Поздравим же наших земляков со столь заметным в их творческой биографии событием и пожелаем, чтобы и в нашем городе с таким же вниманием и пониманием отнеслись к необходимости печатать периодические издания литературных сил Омска».
«Дорогой Александр!
Прошу Галю Кудрявскую извинить моего Пашку Р. — ну, рассеянный парень. Хорошо ещё, что не мужскую фотку поставил. Поскольку мы перед Галей виноваты очень, пусть пришлёт пару новых рассказов, сразу дадим. Ей-богу.
Гонорар, к сожалению, небольшой, Алле Поникаровской вышлем, как только получим очередную спонсорскую помощь. И номер пошлём на днях же в Москву.
В осенний номер поставим твою документальную работу — подсократив, как ты сам просил… там есть вещи, повторяющие то, о чём писал ваш же Флаум и Гена Николаев в очерке о Марке Сергееве…
Регистрационное свидетельство мы получили — наконец-то! Ну, тут под боком у генерала такая шайка бездельников сидит — вот, полгода ухлопали, даже больше! Тебе спасибо, ты начинал… а потом мы сотни рублей истратили на телефонные переговоры…
Свидетельство ПИ № 77—7176 от 22 мая 2001 г.
Насчёт взаимоотношений с отделением СП РФ… У нас пятеро членов СП РФ (Астраханцев, Корабельников, Немтушкин, А. Третьяков и С. Кузнечихин) ПЕРЕШЛИ к нам, в СРП. Мы же работаем. А те больше треплются… А молодёжь — эгоистична, это понятно, кто им больше обещает, туда и идёт… Даже такие модернисты, как ваш Т., способный парень, но как его терпят там, в СП РФ? 
Пиши, звони. Жду фотку Гали и рассказы. Обнимаю.
Твой Роман Солнцев. 9 июля 2001».


«Роман!
Поздравляю со Свидетельством! Это называется: сколько ни болела, но всё же померла…
Но…
Но теперь надо, не откладывая ни на один день, добиваться включения во всероссийский каталог. Там тоже сидят бюрократы ещё те. И денег тоже, кстати о птичках, понадобится, видимо, немало. Это надо обращаться в ваше краевое управление федеральной почтовой связи.
Как только журнал попадёт в каталог, я начну тут пропаганду и агитацию за его подписку.
Может, приедешь? Тогда бы сделали под твой приезд вечер в Пушкинской библиотеке о журнале, ещё что-нибудь бы придумали.
Но нужно попасть в каталог — не упустить сроки, так как там всё делается загодя.
Пока!
Про рассказы Ореховского Петра из Обнинска я спрашивал тебя в предыдущем письме — в том, где послал вырезку из «Нового обозрения» со статейкой о гигантском «ДиН».
14 июля 01».
Документ, о котором идёт речь в наших письмах, это Свидетельство о регистрации средства массовой информации, оно даёт право на всероссийскую подписку. До этого «ДиН» был зарегистрирован только на местном уровне и права такого не имел. Журнал посылал выправлять этот документ меня — как живущего поближе к Москве, и я ходил по этому поводу в Министерство РФ по делам печати, где отнеслись ко мне на удивление радушно и сделали всё в один день. Правда, коллегам пришлось потом досылать кое-какие документы уже из Красноярска, много раз звонить и пр.
Осенью 2001 года впервые напечатался в журнале и я: эссе «Личный фонд», как и обещал главный редактор, было помещено в № 7—8.


«Дорогой Роман!
Ещё ни разу не обращался я к тебе с такой серьёзной и с такой большой просьбой. Слово «большой» следует понимать и в прямом, и в переносном смысле, так как речь идёт о полновесном романе.
Роман этот недавно закончил мой близкий друг — Гена Гаврилов. А работал он над ним не знаю уж сколько лет — практически все те годы, что мы с ним знакомы. А знакомы мы с ним столько, сколько, как сейчас модно говорить, не живут.
Я знаю, что романы интересуют наш журнал не в первую очередь. Но ведь иногда и они в нём появляются.
Сейчас роман пока в машинописи (не буду пока пугать тебя количеством страниц, так как при переводе в компьютерный вариант идёт некоторое сокращение). Если же роман в принципе будет журналом принят, то вы с Русаковым — люди опытные и, взглянув на текст свежим взглядом, в свою очередь тоже найдёте места, поддающиеся сокращению. Так в результате и может получиться журнальный вариант.
Хвалить роман в письме этом не стану, так как попытался сказать о нём добрые слова в небольшом вступлении к некоторым книжечкам.
Всего доброго!
Твой А. Л. 
11 сентября 2001 года.
Посылаю также (впервые) стихи Серёжи Денисенко, он тоже из нашей писательской организации».
Роман незабвенного Геннадия Гаврилова (1936—2006) «Маленький человек в проёме большой двери» «ДиН» напечатан, но не полностью. Полностью он пока так и не опубликован. При жизни автор выпускал небольшими книжечками его отдельные главы. После смерти его вдова Нина Борисовна Гаврилова выпустила прекрасную книгу, куда включены рассказы и часть романа; книга, кстати, так и называется — «Главы из романа» (Омск, 2007).

<Конец 2001 года>
«Дорогой Роман!
Посылаю ещё две подборки. Их авторы — муж и жена, поэтому и адрес одинаковый. Фото — в дискете.
Год кончается, а с 1-го января, говорят, станет дороже книгоиздание. Судя по всему, так и не удастся нам выпустить «Складчину—4», никак не могу раздобыть на неё деньги. «Параллельная» организация поставила крест на своём альманахе «Иртыш» уже несколько лет тому назад. И недавно они начали выпускать «Литературный Омск» — более дешёвое, тонкое издание. Видимо, придётся пойти по этому пути. Хотя и на это тоже надо где-то раздобывать тугрики… И вообще — уставать я, честно говоря, начал от этого «спорта».
Только что пришёл журнал с Великосельским и моим эссе. Спасибо — ведь это моя первая публикация в «ДиН»…
…Несколько слов о прилагаемых подборках. Этих поэтов ты мог читать в выпусках нашей «Складчины», книжки их вряд ли до тебя доходили. У Саши подборка получилась, на мой взгляд, излишне политизированная... А Ирина — очень глубокий автор, как-то несколько лет назад мы устроили её творческий вечер — до сих пор помню его тональность. Для «ДиН» стихи и Лизунова, и Павельевой посылаются впервые». 

«Только что пришёл журнал с Великосельским и моим эссе». Геннадий Великосельский напечатал тогда в «ДиН» ироническую повесть «Комета Кузькина», а я уже цитировавшееся в самом начале эссе «Личный фонд».

«Дорогой Александр!
С Новым годом!
У нас вот какая забота. Мы собрались посвятить № 2 «ДиН» памяти В. П. Астафьева. Нет, не намерены делать угрюмый, «мемориальный» номер. Здесь будут произведения лауреатов премии имени Астафьева, молодых писателей (за шесть лет их набралось три прозаика и три стихотворца). Кроме этого, все, кто был близок с Астафьевым, встречался с ним, пообещали в номер краткие живые воспоминания о нём… либо просто стихотворение, рассказ, необязательно с посвящением, но с каким-то внутренним откликом на творчество Виктора Петровича, на его большую и страстную жизнь… А уж членам редколлегии, подумали мы, сам Бог велел принять участие в составлении этого номера.
Пришлите, уважаемый коллега, что сами сочтёте возможным.
Номер мы начнём складывать и верстать в самые первые числа марта. Выйти в свет он должен до дня рождения Астафьева — 25 апреля. Так что крайний срок для присылки текстов (и непременно Вашей фотографии) — 1 марта. Лучше раньше. Можно электронной почтой, можно прислать дискету. Или, за неимением электронной техники, — текст, отпечатанный на машинке.
С надеждой, что Вы откликнетесь…
Гл. редактор журнала «День и Ночь» Роман СОЛНЦЕВ. 
11 января 2002».

«Привет, Роман!
Пришёл номер «ДиН», посвящённый Красноярску. И хочу тебе сказать, что очень легла мне на душу твоя подборка. То ли потому, что сам я из того же «промежуточного поколения», то ли потому, что и у меня теперь (вот уж больше года) чуть не лучший друг — овчарка немецкой национальности Эльза Ивановна, которую оставил на моё попечение сын, уйдя служить в армию. И я каждый день надеваю по утрам валенки и иду с ней гулять в ближайший парк.
Сын, кстати сказать, сейчас в месячном отпуске, половину срока прослужил. Всё задаёт мне вопросы на тему: почему, мол, ты такой бедный, если ты такой умный. Что тут скажешь? Разве что во втором утверждении он весьма ошибается…
Дела наши литературные находятся тоже в каком-то «промежуточном» положении. Всё чего-то ждём, на что-то надеемся, что-то пытаемся планировать.
Приехал один наш парень из Иркутска — с вампиловского театрального фестиваля, общался там неоднократно с Кобенковым. Говорит (с Толиных слов), что живут они там крайне напряжённо, в весьма натянутых отношениях с «параллельной» писательской организацией. Слава Богу, хоть этого здесь нет.
Ну, будь здрав!
Ещё раз — спасибо за подборку!
Твой А. Л. 
20 января 2002».

Думаю, не будет лишним привести здесь хотя бы два стихотворения из этой большой подборки («ДиН», № 9—10, 2001).
* * *
  Мы — промежуточное поколение.
  Слова, которые мечтали мы сказать, 
  в дни наши школьные, весенние
  придворная провыла рать.
  Нет, благодарен им до гроба с музыкой, 
  хоть кость держащему и льстили
  смельчаки…
  А мы остались с детской мукой, 
  взведя ладони, как курки.
  Но в час, когда с полей доносит 
  холодом,
  Но в час, когда чадит огромная звезда 
  и чёрная листва мерцает золотом,
  я говорю вам: не беда.
  Отныне ложь не мучит душу, властвуя, 
  теперь-то ей на кухне место по стране!
  — Ну, а про то, что жизнь не задалась 
  твоя?
  — Так это интересно только мне…
   
   
Одиночество

  Глядя в тёмные зрачки собаки, 
  всё ж боюсь поверить до конца,
  что она всё понимает… враки,
  думаю я тускло у крыльца.
  И, погладив лошадь возле речки, 
  заглянув в огромные глаза, 
  полагаю я, чтоб было легче:
  ничего не смыслит, ни аза.
  И синичке я подсыплю проса, 
  я с улыбкой даже подпою, 
  но я знаю: проживает просто
  птичка жизнь недлинную свою…
  Но порой задумаешься в страхе, 
  как во сне, средь тишины ночной:
  вдруг они умны — собаки, птахи,
  лошади над лунною рекой?
  Да и все восторженные твари — 
  среди трав живые фонари,
  и пустынь безбрежных государи,
  и морей бунтующих цари…
  И они все мучаются, глядя, 
  как мы мним, что одиноки мы,
  лошадь холя, и собаку гладя,
  и кормя синичку средь зимы…



Письмо в Красноярск
Красноярск,
главному редактору журнала 
«День и Ночь» Р. СОЛНЦЕВУ

Дорогой Роман!
Ты приглашаешь меня принять участие в номере «ДиН», посвящённом памяти Виктора Петровича Астафьева. Честь для меня немалая. Однако сильно сомневаюсь, надо ли мне высказывать свои мысли на данную тему именно в этом, «мемориальном» номере журнала…
Конечно, ты заметил, что в своём эссе «Личный фонд» («ДиН» № 7—8 за минувший год) я, с одной стороны, называю В. П. «моим любимым писателем», а с другой — говорю, что его автокомментарии к пятнадцатитомнику «местами припахивают антисемитизмом». Эссе писалось, когда В. П. был ещё жив, но не могу же я сейчас, попав под гипноз «мемориальности» или следуя старой истине, требующей говорить о мёртвых только хорошее, изменить своё сложное, «двойственное» отношение к Астафьеву. Тем более что в своё время его громкий конфликт с Натаном Эйдельманом был окрашен для меня неким личным оттенком, так как Натана я немного знал, был с ним на «ты».
Но всё-таки на всякий случай попробую изложить свои мысли, ощущения и воспоминания, а ты уж сам решай — уместны они или нет.
Начну издалека. Много лет назад — вскоре после разгона «старого» «Нового мира», когда лучшая проза сосредоточилась в «Нашем современнике», в этом журнале напечатал свой очерк мой близкий приятель — омский писатель Иван Яган. А Яган в своё время участвовал в знаменитом Кемеровском семинаре молодых писателей, где его руководителем был Виктор Петрович. И вот вдруг к огромной радости Ивана (да и всех нас) вскоре после публикации очерка в Омск пришло письмо от В. П. Астафьева. Помню, как часа, наверное, два мы по словечку, буквально по буковке расшифровывали это письмо — почерк астафьевский ужасен. Может быть, из-за того, что процесс этой расшифровки был таким долгим и мучительным, я почти дословно запомнил главную фразу письма: В. П. поздравлял своего бывшего семинариста с появлением на страницах «Нашего современника» и подчёркивал, что напечататься в «нашем журнале» весьма непросто, и это «приводит в ярость многих именитых писателей, не умеющих писать». Повторяю, что письмо это было праздником и событием не только для самого Ягана, но и для всех нас — далёких от московских литбаталий и не избалованных вниманием «маститых».
Огромным потрясением для меня стала повесть «Пастух и пастушка». Тут я долго распространяться не буду, так как такое, наверняка, ощутили тогда многие. По-новому взглянул я после «Пастушки» и на самого В. П. Астафьева, и на всю военную прозу, а если по самому большому счёту — то и на саму войну, на её непрекращающееся влияние на всю нашу жизнь и на нас, пороха не нюхавших (родился я, напомню тебе, в 43-м году). После «Пастушки» я уже не пропускал ни одной астафьевской строчки.
А потом пошла-поехала «перестройка», и появился «Печальный детектив». А в тексте «Детектива» неприятно резануло словечко «еврейчат», нарочито пренебрежительно брошенное автором в адрес сокурсников главного героя, относящихся к соответствующей национальности. И опять же уверен: словечко это дёрнуло за душу, конечно же, не только меня одного. Думаю, что именно оно-то и толкнуло замечательного писателя и историка Натана Эйдельмана написать Виктору Петровичу письмо, с которого началась их печально знаменитая «переписка».
Тут отступлю немного назад и расскажу тебе о Натане Яковлевиче, точнее — о моих мимолётных с ним отношениях. Познакомился я с ним в 70-м, кажется, году — он тогда ездил в Тобольск и на обратном пути в Москву остановился на несколько дней у нас в Омске. Поразил он меня тогда прежде всего своей открытостью, доступностью, полным отсутствием столичного снобистского, прямо-таки въевшегося в плоть и кровь многих москвичей налёта, которого они, общаясь с нами, провинциалами, сами, конечно, не замечают. Был он прямо-таки начинён юмором, всяческими хохмами, весельем, остроумием. Помню, садились в такси, и я сказал водителю «До Рабиновича» (так у нас называется улица и соответствующая транспортная остановка). Натан вдруг начал хохотать:
— Это надо же было Эйдельману проехать несколько тысяч вёрст, попасть в Сибирь, чтобы его повезли не куда-нибудь, а на улицу Рабиновича!..
Причём все хохмы как-то очень естественно и гармонично сочетались у него с самыми серьёзными разговорами. Узнав, например, что я занимаюсь сибирским периодом Достоевского, он тут же начал рассказывать мне о тех сибирских, московских и ленинградских архивах, где, по его мнению, мне следовало бы побывать, называл конкретные фонды в этих архивах, фамилии хранителей вспоминал, чуть ли не телефоны диктовал… Потом мы встречались и в Москве, немного переписывались, посылали друг другу свои книжки и публикации — вплоть до самой его ранней смерти… 
Вот поэтому-то, когда и в наших сибирских палестинах заходили слухи о какой-то переписке Астафьева и Эйдельмана, я навёл справки и, заранее испытывая неприятное чувство, потащил себя в библиотеку — читать злополучную «Даугаву» (1990, № 6), где эта так называемая переписка зачем-то была напечатана.
Надо ли это комментировать?.. И вообще — надо ли сейчас, когда оба этих замечательных человека ушли в мир иной, судить их, разбирать, кто прав, а кто виноват?.. Некоторые в своё время погрели руки на этой «переписке», нашли в ней лишний повод для сведения идеологических счётов, для передёргиваний… Господь, как говорится, им судья. По большому счёту, всё это забудется, а книги того и другого будут переиздаваться и переиздаваться.
Но тогда, после похода в библиотеку, на душе у меня, прямо скажу, было погано.
Роман, мы с тобой знаем друг друга просто уж какое-то «неприличное» количество лет — столько, как говорится в расхожей шутке, не живут. А вот на эту традиционно российскую, национальную тему никогда не говорили. Ты скорее всего просто не знаешь, что еврейской крови во мне 50 процентов — по отцу. Воспитывала меня до 13 лет русская бабушка — бывшая вятская крестьянка Глафира Алексеевна. Есть две семейные легенды. Согласно первой, Глафира Алексеевна, когда я родился, хотела окрестить меня, но мать запретила это делать строго-настрого — боялась, что уволят с работы (работала она преподавателем в педучилище). Согласно же легенде номер два, бабушка всё-таки меня окрестила, но факт этот скрыла. Сколько себя помню, ощущал я себя всегда русским, бывали времена, когда о своей причастности к «нетитульной», так сказать, национальности буквально годами не вспоминал. У нас в Сибири, как ты сам знаешь, вообще антисемитизм не в чести. Учился же я, как и ты, в Казанском университете. Поступил в тот год, когда ты его закончил. А Казань (не знаю, как сейчас) в наши времена была городом вполне интернациональным. И никогда никаких неприятностей у меня на национальной почве не было, врать не стану.
Кто ж знал, что придёт «перестройка» с её дурно понимаемой «свободой», включающей в себя и свободу оскорблять людей по национальному признаку…
Заканчивая эту щепетильную часть своего письма, выскажу тебе, Роман, следующее предположение. Тогда, получив письмо Эйдельмана, Виктор Петрович скорее всего просто-напросто, что называется, удила закусил, из чистого упрямства не захотел «отступить», а полез напролом дальше. Вот разберут сейчас архивы, вполне может и найтись подтверждение такому моему предположению — не прямое, так косвенное. Поживём, как говорится, — увидим3.
Разговоры же «с другой стороны» — после того как В. П. из редколлегии «Нашего современника» вышел, как письмо в «Известиях» подписал, такие разговоры и у нас в Омске ходили: Астафьев, мол, переметнулся, скурвился, чуть ли не продался… Я только раз не сдержался и сказал одному нашему литератору, рассуждавшему подобным образом, что у Астафьева в одном мизинце столько ума и таланта, сколько всем нам вместе взятым не снилось, и за это ему всё, что он в своей жизни делал и ещё сделает, на наш взгляд неправильного и нехорошего, можно и должно простить.
Историк академик Е. В. Тарле переписывался с Анной Григорьевной Достоевской, и в одном его письме есть замечательное место (цитата — извини — будет длинная, но она стоит того):
«Судить о Достоевском на основании его политических (и иных) воззрений — это всё равно, что судить на подобном же основании Рентгена: Рентген открыл способ проникать взором в твёрдые тела, — Достоевский открыл в человеческой душе такие пропасти и бездны, которые и для Шекспира, и для Толстого остались закрытыми. Если кто захочет судить и порицать Рентгена, великого физика, за то, что он консерватор, а другие будут его за это же хвалить, — всякий поймёт, чего стоят и много ли понимают в значении Рентгена эти хвалители и порицатели. Но когда критика начинает Достоевского, великого художника и психолога, осуждать или венчать лаврами за то, что он держался каких-то мнений Каткова или не держался каких-то мнений Михайловского, — многим почему-то это не кажется смешным и нелепым. Только тогда, когда поймут, что, при всей своей публицистической последовательности, Катковы и Михайловские — карлики в сравнении с непоследовательным Достоевским, — когда раз навсегда отрешатся от публицистического взгляда на него, придут к заключению, что публицистика Достоевского есть только биографическая подробность, — а его великий гений есть один из немногих светочей всемирной литературы, — тогда и только тогда изучение Достоевского станет на правильную дорогу».
Изучение Достоевского если не встало на правильную дорогу полностью, то во многом уже встаёт, и произошло это прямо на моих, Роман, глазах. Уверен, что правильным — рано или поздно — станет наш взгляд и на Астафьева. Жаль только — жить в эту пору прекрасную…
Пятнадцатитомное собрание сочинений, которое я привёз в 98-м от вас, со Вторых «астафьевских» чтений, — может быть, самое дорогое и самое нужное для меня, что на сегодняшний день имею. Какой всё-таки подарок В. П. сделал всем нам тогда!.. Представляю, как он сидел и добрых полдня трудился, подписывая все первые тома, — подписывая, положив перед собой список наших фамилий… Мою-то он наверняка видел раньше и в «ДиН» — среди фамилий членов редколлегии, но и в этот раз, и в 2000 году (на Третьих чтениях) я так и не решился подойти к нему. Вот не решился — и всё. Хотя в первый раз мог попросить подвести меня и познакомить Сашу Плетнёва, давно с ним знакомого; в другой раз Плетнёва не было, так был и подходил к нему другой омич — Николай Березовский, состоявший с ним в переписке. Но я так и не решился. Во-первых, всегда вокруг было много народу: кто с книжкой для автографа, кто в надежде сфотографироваться рядышком, кто просто словом перемолвиться… Суетно как-то, многолюдно — ещё и поэтому не решился подойти. Но не только, видимо, поэтому. Скорее — не знал, что сказать, если придётся. Какие-то незначащие слова?.. А теперь вот вообще никаких не скажешь…
Кстати, десятый том из этого собрания сочинений, где «Прокляты и убиты», у меня самый зачитанный — то и дело выпрашивают почитать. И возвращают, потрясённые.
И в заключение напомню тебе, Рома, одну вещь, которую сам ты, может быть, и не помнишь, — один разговор. Много лет назад, когда прошло года два или три, как В. П. вернулся в Красноярск, ты мне рассказывал, что после его возвращения сама атмосфера в городе изменилась. Постоянно, говорил ты, чувствуешь его зримое и незримое присутствие. В. П. читает всё, что касается литературы, в местной прессе, и при этом не ленится снять трубку и высказать, если надо, автору своё к прочитанному отношение. Иной раз — весьма и нелицеприятное. Любую проходную статейку или рецензушку пишешь, а сам невольно думаешь: а как В. П. на неё отреагирует?.. Не говоря уже о книгах. Не помнишь такого разговора? Тогда я просто ему подивился. А сейчас всем вам, столько лет рядом с Виктором Петровичем прожившим, дикой завистью завидую.
Жму лапу, обнимаю!
Твой Александр Лейфер.
Омск, 6 февраля 2002 года»

Осенью 2003 года я приезжал в Красноярск — добирать материал для документальной повести об учёном А. Н. Горбане, который много лет прожил в этом городе. Остановился в Академгородке — в Доме учёных, то есть рядом с Романом. Но увы — мы с ним разъехались, и домой он вернулся (из Томска, куда был вызван на очередную литературную тусовку) только накануне моего отъезда. Но уезжал я поздно вечером, и весь день мы провели вместе. Ездили на дачу, где убирали не очень-то богатый урожай. Я любовался красавцем Енисеем, погода стояла замечательная — полноценное бабье лето. Среди сосен, которые с трёх сторон обступают дачный участок, звучала включённая хозяином классическая музыка…
Потом пили чай на втором этаже дачного дома. Потом поехали к Солнцевым и, пока Галина Николаевна готовила ужин, сидели с Романом в его кабинете, разговаривали. Нас внимательно слушал, положив голову на лапы, его крупный чёрно-белый пёс — тот самый, с которым Роман сфотографировался для уже цитировавшейся выше подборки в журнале.
О чём говорили? Сейчас надо бы вспомнить всё в точности, — ведь это был последний наш разговор (не считать же за разговоры деловые перезвоны по межгороду). Но нет, толком не вспоминается…
Он рассказывал о своих соседях по дачному посёлку. Днём мы прогуливали пса, и я хорошо рассмотрел стоящие на высоком берегу Енисея трёх- и четырёхэтажные дворцы — с английскими газонами, спутниковыми телеантеннами, круглосуточной охраной. Солнцевым повезло: охрана была у соседей и слева, и справа… Судя по всему, дачу свою Роман Харисович любил, хотя она была гораздо скромнее соседских: писалось ему здесь хорошо.
На мои расспросы о здоровье Роман махнул рукой — пора, мол, уже об этом всерьёз и не говорить…
О журнале почти не говорили. Журнал, как всегда, находился в состоянии неустойчивого равновесия. А расспрашивать своих друзей о «творческих планах» я всегда стеснялся…
После ужина мы обнялись на прощание, и я спустился во двор. Там, зажатый среди сверкающих никелем шикарных и огромных иномарок, — дом был, что называется, крутым, — стоял заезженный автомобильчик Романа, на котором, как он сам мне признался, можно ездить только до дачи и обратно…
Через два часа я уже сидел в поезде.


<Конец 2003 года>
«Саша, привет!
Спасибо за книгу. А в «Сиб. огнях», гады, даже не сослались, из какого стихотворения название.
Адрес Роальда: Латвия, …
Обнимаю, Роман».
Солнцев благодарит меня за книгу «Мой Вильям», вышедшую в Омске в конце 2003 года. До этого её журнальный вариант печатался в «Сибирских огнях» под заголовком «Друзья мои от Омска до Читы» (2003, № 9). Это строка из давнего стихотворения Романа «Похвала друзьям». Само стихотворение в журнальной публикации «Мой Вильям» должно было быть, по моему тогдашнему замыслу, целиком процитировано в качестве эпиграфа (разумеется, с подписью автора). Но эпиграфа в журнале не оказалось.
 
Похвала друзьям

  Друзья мои от Омска до Читы, 
  умеющие спичку резать волосом
  на две, умеющие тихим голосом
  рассеивать влиянье темноты,
  я помню вас, бродяги, мастера!
  Как пёс, что лезет на берег из озера, 
  я лапами сучу, ворча незлобиво,
  за пишущей машинкою с утра.
  Но если кто мне телеграмму даст, 
  куплю билет… И на лесной полянке 
  я плюну на бессмертье ради пьянки:
  на что мне вечность, милые, без вас?
  Или из вас любому — без меня?
  (А все мы вместе — точно! — не бессмертны.)
  Налейте ж мне. А ты оставь советы, 
  печальный страж невечного огня!
   
И сегодня, назвав этот очерк первой строкой стихотворения, я как бы проясняю давнее недоразумение.

<Лето 2004 года>
«Александр, добрый день!
…Газету получил. Слегка резануло — хоть я уже ко многому привык — что в отчёте о съезде СРП у тебя не нашлось даже 1 сантиметра для упоминания журнала «День и Ночь» и его роли для СРП в Сибири. Быстро вы, друзья, по ветру бежите.
Всего доброго. Роман».
«Дорогой Роман!
Сейчас принесли твоё короткое письмо, которое вызвало у меня весьма противоречивые чувства.
Но о чувствах потом. Вначале о деле.
В прошлом году наша газетка напечатала документальный очерк Серёжи Поварцова «Партийные тайны Георгия Маркова» (№ 3). Речь в нём идёт о середине 30-х годов, когда Марков был редактором омской 
комсомольской газеты и подвергался партийным гонениям. Неожиданно Сергей получил письмо от дочери Маркова — Ольги Георгиевны. Оказывается, она — член СП, переводчица, адрес её в «Справочнике СП» 1986 года. А сейчас она заведует музеем знаменитого Дома на набережной (помнишь у Ю. Трифонова?). Так вот, Поварцов дал мне прочитать её письмо. Кроме благодарностей за то, что вспомнили её отца, она мельком сообщила, что у неё хранится неопубликованная документальная (полумемуарная) рукопись отца, рассказывающая о событиях 30-х годов в Сибири (Омск, Новосибирск, Иркутск).
Не так давно я послал ей ксерокопию своего очерка о Владимире Шунько — первом секретаре Омского обкома ВЛКСМ, который пострадал за связь с Косаревым. В очерке этом (он опубликован в нашей областной «Книге памяти жертв политических репрессий») 
упоминается и Г. Марков (они с Шунько дружили). Я попросил прислать для нашей газеты кусок из этой документальной рукописи, а также сообщил, что являюсь членом редколлегии «ДиН» и можно в принципе повести речь о публикации в «ДиН» этой рукописи целиком. И вот недавно Маркова мне позвонила (перед своим отпуском, который поехала проводить куда-то в Югославию). Предложения мои её заинтересовали, обещала прислать кусок для газеты и подумать о публикации в «ДиН». Хотя, как я понял, журнала она не видала. Обещала заняться этим после своего возвращения из отпуска.
О чём я тебе и докладываю. Посмотрим, а вдруг это интересно?
А вот упрёк твой в невнимании к «ДиН», к тебе и т. д. принять никак не могу, так как вины своей совсем не вижу. Первое, о чём я спросил у Декельбаума, когда он вернулся со съезда, — упоминался ли в съездовских выступлениях ты и журнал. Он ответил, что фамилия твоя и название 
журнала упоминались там неоднократно и каждый раз в благожелательном контексте. Попросить Декельбаума специально написать об этом в отчёте я просто не догадался, а когда увидел в конце текста твою фамилию среди руководителей СРП, вообще подумал, что конфликт, о котором ты мне говорил в прошлом году, исчерпан.
Такие вот дела.
Жму лапу — А. Л. 
30 августа 2004».
Отчёт Алексея Декельбаума «Особенности творчества в ледниковый период (Заметки о III съезде Союза российских писателей)» был напечатан в нашей газете «Складчина» (№ 3 за июль 2004 года).

«Дорогой Роман!
Посылаю альманах с первой частью книги о Горбане, про которую уже несколько раз тебе говорил. Окончательный текст всё ещё не готов, так как Горбань хочет внести в него какие-то поправки, а поскольку он сейчас в Англии, то… Как только книга будет закончена, сразу же пришлю тебе — для журнала…

<...>

Всего доброго!
А. Л. 
9 сентября <20>05.
На следующей неделе и пошлю тебе рукопись Маркова, хочу вначале снять с неё ксерокс (а вдруг да когда-нибудь удастся её в Омске издать?)».
Документальная повесть Георгия Маркова «Не поросло быльём» в журнале была напечатана (2006, № 3—4).
Опубликовал «День и Ночь» и мою работу — «Разгадать замысел Бога…» (Из жизни российского учёного Александра Николаевича Горбаня. Документальная повесть-мозаика)» — см. № 5—6 и 7—8 за 2006 год. Почему-то в журнале её назвали романом…
Писем от него я больше не получал.
Роман Харисович порекомендовал меня в Пен-клуб. Напечатал в журнале ещё одну мою работу — литературную запись омички Эльвиры Михайловны Картелайнен «Меня окружали добрые люди» — бесхитростный рассказ о тяжёлом жизненном пути (2004, № 5—6).
По моей рекомендации журнал поместил также талантливую повесть пишущих в соавторстве супругов Светланы и Николая Пономарёвых «Боишься ли ты темноты?» (2005, № 1—2), за которую они получили престижную в нашей области литературную премию.
Роман Харисович прислал свой двухтомник «Из» — прекрасно продуманное капитальное избранное: «Замечательному писателю Александру Лейферу и всем нашим друзьям в Омске — поэтам, романтикам от автора — сердечно. Р. Солнцев. 28 мая 2004 г<ода>». После выхода «Из» ему оставалось жить ещё три года, но сегодня я листаю этот двухтомник как нечто конечное, итоговое, последнее…
На это настраивает и завершающее двухтомник стихотворение:
 
Театр

  Нам ещё далеко до финала.
  В старом бархате красных кулис, 
  что знамёнами были сначала,
  мы столкнулись с тобой, обнялись.
   
  Где-то рядом, внизу, в тёмном зале 
  в ожидании дышит толпа. 
  И двух слов мы с тобой не связали, 
  а уж сыплется снега крупа.
   
  И шипит режиссёр наш великий:
  — Больше темпа! Гореть, как огонь!..
  А тебе я принёс земляники, 
  а ты медлишь, уткнувшись в ладонь.
   
  И куда нас, куда нас торопят?
  Скоро занавес рухнет, шурша…
  — Этим кончится жизненный опыт? — 
  напряжённо тоскует душа.
   
  Час всего-то и был нам отрадный: 
  на заре, на заре незакатной 
  мы трудились, тащили свой крест…
  И мы верим — не надоест…
   
  Не включайте свой свет беспощадный.
  Не вставайте же, ангелы, с мест.


* * *
Он умер в апреле 2007-го, а в июне мы выпустили очередную «Складчину», в которой, кроме некролога, поместили написанную за год до ухода короткую заметку:
«Мне, Солнцеву Роману Харисовичу, посчастливилось родиться 21 мая 1939 года и ходить в школу на берегах славной реки Камы, которая, как отмечают учёные, на самом-то деле полноводнее Волги в месте их слияния. Но как река Кама звание великой уступила своей сестре, так и я всю жизнь привык быть на втором месте во всём, что касается вечных писательских споров: кто гений.
Но особенно радостно, что мне посчастливилось увидеть белый свет в «шишкинских» лесах: был такой замечательный русский художник Шишкин, именно в том краю он создал многие свои знаменитые картины, например «Утро в сосновом бору» (помните?.. где резвятся медвежата). Поэтому, куда бы я позже ни попадал в скитаниях своих по России, в какую гостиницу или столовую ни зашёл, мне казалось — я снова на родине: везде на меня со стен смотрели родные «мишки». Это сейчас в моде абстрактные треугольники и кружочки…
А ещё мне повезло, что первые мои стихи заметил знаменитый писатель Константин Симонов и что он одарил меня своей взыскательной дружбой, которая длилась до его кончины. А немного позже мне выпало счастье дружить и работать рядом с великим писателем Виктором Астафьевым…
Мне повезло, что многие мои пьесы были поставлены в лучших театрах СССР, а позже — в России, что повести и рассказы мои печатались в лучших русских журналах, что я ещё не потерял рассудок и продолжаю писать свои книги на вполне достойном, как говорят мои собратья по перу, уровне.
Знаю свои недостатки — горячность, торопливость… но ведь первая любовь — она главнее, а моя первая любовь, сводившая меня с ума с самого детства, — это поэзия… Стихи пишу до сих пор, когда они сами приходят, как удивительные гости среди ночи… Но пишу и пьесы — недавно закончил работу над трагической историей «Режим Аська» (об одиночестве людей), пишу и прозу — летом надеюсь закончить работу над романом «Наслаждение». О чём он — как расскажешь в двух словах? Наверное, о великом даре, который вручён каждому из нас отцом и матерью, Господом Богом и судьбой, — о жизни, которая, несмотря на мерзости бытия, на огромные испытания наши, всё равно есть чудо и радость.
Вот и всё. Половина времени уходит на преподавание (надо же зарабатывать на хлеб), на издание журнала «День и Ночь», который мы учредили с В. П. Астафьевым, чтобы помогать молодым сибирским писателям, ставить их на крыло. Эта работа ведётся мною и двумя-тремя моими собратьями по перу, по сути, на общественных началах.
Конечно, добрые дела наказуемы, есть коллеги, злобно шипящие на нас. Так они шипели на Астафьева (правда, сейчас выдают себя за любимейших его друзей), так шипят на всех, кто «в очках» или «в шляпе» — наша трагическая революция, помимо того, что создала великую империю, поощрила и всё тёмное в людях.
Читая современные книги, листая с раздражением и свои, порою думаю: если бы не повесился Есенин и не застрелился Маяковский, не сгнил в тюрьме Мандельштам, не умерли в изгнании Шмелёв и Бердяев, Ильин и Бродский, если бы не расстреляли Павла Васильева и не полезла в петлю Марина Цветаева, если бы не сломали судьбу Анне Ахматовой с её арестованным сыном и Твардовскому с его высланной за Урал семьёй, если бы!.. вот была бы литература! Увы, имеем, что имеем…
Великое счастье, что не погиб на войне мальчиком Астафьев, что бандиты не убили в семидесятых годах Распутина (жив остался), что есть ещё Александр Солженицын, есть Михаил Успенский (Красноярск), Евгений Попов (Москва), Михаил Вишняков (Чита), Валентин Курбатов (Псков), Михаил Кураев (Питер)… Наберётся с десяток русских писателей, труды которых позволяют надеяться, что страна с великой историей не превратится в третьеразрядную гостиницу для иноземцев…
Надо работать.
Роман Солнцев.
Весна 2006 года,
Красноярск».
Работать — увы — ему оставалось недолго. 
Этим мне и хочется завершить очерк — малую дань благодарности человеку, так много сделавшему для меня и для десятков таких, как я.

2007


1 Тогдашнего редактора альманаха «Сибирь» — А.Л.

2 Светлана Владимировна Василенко — первый секретарь Правления Союза российских писателей, прозаик и кинодраматург.

3 Подтверждение уже есть, и не косвенное, а вполне прямое. И находится оно не в каких-то мифических архивах, а в недавно появившейся книге. Особую ценность данному подтверждению придаёт то, что написал эту — вполне, разумеется, антисемитскую — книгу редактор «Нашего современника» Станислав Куняев. Он вспоминает свою встречу с В.П.Астафьевым в кулуарах VII съезда писателей России (1990): «Я в перерыве подошёл к Астафьеву и начал разговор о его переписке с Эйдельманом. Он резко оборвал меня:
— А сейчас, Станислав, я такие письма, может быть, уже не стал бы писать!
Я замолчал и отошёл от него…» (Куняев С. Возвращенцы. М., 2006. С. 192). Подробнее об этом будет рассказано в очерке о моих встречах и переписке с Натаном Яковлевичем Эйдельманом.