Кузнецов Николай Матвеевич

  Николай КУЗНЕЦОВ

  * * *
  Капля за каплей — и камень точит,
  капля за каплей — и камень тоньше.
  Снежинки — одна за другой:
  глядь — и сугроб тугой.
   
  Я поражаюсь, как незаметно
  природа вершит свой труд.
  Только что голыми были ветки:
  глядь — все они в цвету.
   
  И ежели дня не проворонишь,
  труд и дорогу любя:
  глядь — и того догонишь,
  кто вышел раньше тебя.


  * * *
  Боже ты мой, Гомер, Гесиод,
  бардов безвестных, слагателей од,
   
  сколько поэтов, сколько певцов!
  Может быть, хватит в конце-то концов.
   
  Ты-то зачем полуночи не спишь,
  рифмой шуршишь, как в сухарнице мышь?
   
  Что ещё миру не досказал
  тот или этот, смежая глаза?
   
  Что сквозь предсмертный трагический вздох
  миру ещё недовымолвил Блок?
   
  Что, торопясь на дуэль у реки,
  Пушкин спрятал в черновики?
  Тайнами этих великих имён
  я почти с детства заворожён.
   
  Тайны до дрожи хочу разгадать
  ночи бессонные, дни и года.
   
  Верю, однажды, в какой-нибудь год
  тайну на ухо мне Тютчев шепнёт
   
  или сквозь мой бессознательный бред
  слово великое вымолвит Фет.


  Затопим печь

  1
  Давай оденем голый лес 
  зелёною листвой.
  Весёлый пусть вселится бес.
  Запахнет пусть весной.
   
  Давай пустой наполним двор
  ребячьей беготнёй.
  А мрачный дождевой простор —
  звенящей щебетнёй.
   
  Украсим сумрачный ноябрь
  улыбками детей,
  пускай ты до ногтей прозяб,
  промёрз ты до костей.
   
  Когда терпеть невмоготу
  тоску постылых дней,
  давай вдохнём в них теплоту
  хотя б души своей.
   
  2
  Давай преодолеем лень,
  и пусть зима грядёт,
  заселим избы деревень —
  из труб пусть дым идёт.
  Вот деревенька. А за ней —
  родимое всё тут:
  лес, поле, в поле — скрип саней
  и вековой уют.
   
  И городские хвори — с плеч,
  заботы — с плеч долой.
  Наколем дров. Затопим печь.
  Вернулись мы домой.


  Старая сказка


  Стоит на кургане карга,
  цветёт под курганом ирга,
  чуть дальше, в цветущих лугах,
  сено на зиму в стога
  скирдует Яга.
   
  Сыны их: Иван-дуралей,
  а с ним и с десяток Емель,
  красавчик и песенник Лель —
  за тридевять прочих земель
  дуют в десятую землю,
  мечтая Жар-птицу добыть,
  злодея Кащея добить,
  Елену освободить,
  зову старушек не внемля.
   
  В пути дуралей изнемог,
  остался Емеля без ног,
  а Лель постарел и поблёк
  и вовсе в скитаниях спился.
  Судьба остальных же Емель:
  осел кто средь прочих земель,
  хозяйство завёл, кто женился
  и в новой родне растворился.
   
  Стоит на кургане карга,
  ладошкой от солнца — и плачет.
  Метёт ли во поле пурга,
  ей кажется — путник маячит.
  Несётся бурьяна ли мячик —
  не мой ли Иванушка-мальчик?


  Последняя пора


  Пришла последняя пора — 
  давно уж дед, не батя я — 
  поднять на острие пера
  всю неподъёмность бытия.
   
  Так в потно-жгучий сенокос
  копну пытаешься навскид
  поднять — трещит и ломит кость — 
  пока допрёшь копну до скирд.
   
  Летит труха за воротник,
  а ость вцепилась в волоса,
  и тело чешется от них,
  лицо от пота всё в слезах.
   
  Когда воздвигнется гора,
  нет — холм, что шлем богатыря,
  как маковка церквей, как храм,
  поймёшь — трудился ты не зря.
   
  Кто в стужу летний запах пил,
  лишь тот поймёт — почём страда.
  А как ломало древко вил — 
  забыл, как жаждал и страдал.