Ирина Пожарицкая


Глаза цвета осени


Рассказ

1
У неё была одна особенность, которая становилась заметной при смехе. Маленькая щёлка между передних зубов — очевидно, чтобы словам было легче улетать на небо, множа бесчисленное стадо слов, пасущихся тонкорунными овечками на Божьих пастбищах. Возможно, поэтому она выбирала самые лёгкие слова и самые воздушные блюда. Кукурузные хлопья и мороженое, например. Смеясь, прикрывала рот рукой, словно боясь, что молекулы смеха испарятся, и ей останется лишь печаль — приправа с привкусом горчицы к любому блюду, что предлагает жизнь. В её глазах непонятного цвета, похожего на тон зрелой осени, всегда отражалось что-то полупрозрачное: невесомые тени птиц, взбитые сливки облаков — что-то, принадлежащее другой реальности. Кто часто смотрит в небо, тот всё время спотыкается. По этой причине у её туфель часто отлетали каблуки, и до дома приходилось добираться босиком, что, впрочем, не доставляло ей каких-то неудобств, а, напротив, добавляло острых ощущений в бездонную копилку чувственных открытий. 
Иногда, когда находила осенняя грусть, она бормотала свой детский стишок, возможно, самый первый из пиитических опытов: «А осенью меня любили поэты, дети и собаки. Что, в сущности, одно и то же и что не допускает драки». Поэты, однако, ходили по другим дорожкам и с ней не пересекались. Дело в том, что у неё был тот тип красоты, который нравится пожилым респектабельным дядечкам в шляпах — завсегдатаям концертов исключительно выдержанной, исключительно классической музыки. 
Ясно, что это был человек бескомпромиссно осенний. Нет большей бездарности, чем предлагать такому существу играть в зимние или летние игры: румянец во всю щеку, «ты вся поцелуй на морозе», «на её ресницах задерживались снежинки» и прочий романтический бред, а также сарафанчики с открытыми плечиками и бесконечным декольте, кокетливые полувзгляды, смуглая, правильно подкопчённая ножка, вовремя выставленная в разрезе платья, ну и так далее… Уж не говоря о весне, которая поразительно отличается от остальных двадцати четырёх или ста двадцати четырёх времён года (уж кому как, тут всё индивидуально) и стоит как-то особняком. В принципе, все создания играют в общепринятые четыре времени года — вернёмся ради простоты стиля к банальной форме квадрата. Ей же — нравилось играть в осень.
К чему столь длинное предисловие? Разумеется, к тому, что за окном стояло не что-нибудь, а осень. Причём в той поре, что называется в наших просторах «постиндейским летом», то есть миновав благодатную стадию налива, когда она берёт у лета золотое весло и приближается наконец после затяжных климактерических рыданий к поре дряхлости, равнозначной покою, равнодушию, усталости от всего на свете. Почти все листья покинули деревья, отправившись в свой первый и последний полёт в никуда. Только один, самый упорный, ржаво-кирпичного цвета, дрожал на ветке осины за окном. 
Наша героиня — назовём её Марией — потому как почти все настоящие героини носят это имя, сидела у окна в библиотеке. Перед ней возвышалась стопка новых книг, которые предстояло занести в базу данных. Вот пальцы пробежали по клавиатуре компьютера, остановились… Лист за окном, медленно вальсируя, явно в расчёте на докучливого зрителя, пустился в полёт. Сбиваясь с плавного ритма при порывах ветра, синкопируя, задерживая дыхание перед каждым поворотом, Мария проводила танцующего летуна глазами, вздохнула и принялась за работу.
Она механически набирала текст, а мысли бродили где-то далеко, где-то между «с» и «в»… Ну почему, прежде чем обрушиться на человека, смерть посылает своего гонца? Люди называют его временем и считают, что всё про него знают. Время прикидывается пауком, раскидывает свои сети: мельчайшую, из морщин — на тело, невидимую, но крупноячеистую — на душу. Мне тридцать девять, уже или ещё — не суть важно... Мой любимый не смотрит на меня, ему уже давно неинтересно, как я выгляжу. Даже странно, что он ещё узнает меня по голосу. Хотя, в общем-то, понятно — только голос и остаётся от тебя в неизменном виде, когда всё остальное: кровь, клетки, привычки, склонности, даже рост — меняются до неузнаваемости. 
Он поворачивается ко мне спиной, и я уже не припомню, когда мы с ним лежали бы обнявшись, превратившись в одно двоякодышащее существо. С каждым днём всё страшнее смотреть в зеркало. Кажется, там отражается не женщина, а какой-то бесплотный дух. Я даже вынесла одно такое особенно беспощадное зеркало на помойку. Нет, надо что-то делать. А может, где-то ещё ждет меня радость, а может, есть в этом мире кто-то, кому я нужна?.. Всё, иду делать новую прическу! И то самое, кремовое платье, которое приглядела на прошлой неделе, куплю. Оно как будто идёт моим глазам. Он называл их осенними когда-то, очень давно. А к платью нужны другие волосы, наглого, на грани площадного мата цвета. Решено: стану огненно-рыжей бестией, дико машущей своим диким хвостом. Я уже вижу его, этот длинный, с кисточкой на конце…

2
Ого, второй час ночи! И мрак за окном как сапожная вакса. Время хакеров, выходящих в ночной дозор… Устало скользнув по окну, глаза Влада снова приросли к монитору, светящемуся призрачным светом. Глаза побаливали, надо бы сократить эти компьютерные вливания, пока кровь не стала того же голубоватого оттенка, что сочится из экрана. Влад потянулся, кряхтя, похрустел длинными пальцами. Он был сутуловат, очкарист и высок, как коломенская верста. Очки с носа всё время стремились слететь, и движение их поправить, удержать стало его фирменным, «своим», по которому знакомые узнавали его за километр. Верный спутник очковости — рассеянность, разумеется, была при нём, как верный пес. 
Почти двадцать лет из сорока шести — служба программистом на одном и том же предприятии. К семейной жизни отношение — сугубо прагматичное: главное, чтобы на столе после работы стоял ужин, даже неважно какой, так — хавчик, главное, чтоб кусок мяса какой-никакой присутствовал, а в шкафу висела пара чистых рубашек. Жена, кажется, не возражала против такого мироустройства, а впрочем, он не слишком вникал в её женскую жизнь. Они существовали как бы параллельно друг другу, изредка пересекаясь для, честно говоря, трафаретных любовных игр. Впрочем, играми эти отношения было трудно назвать, потому как привычка и девять лет семейной жизни сделали своё дело. Острые ощущения Влад искал в дебрях Интернета, в них он мог бродить бесконечно, выбираясь оттуда лишь для самых неотложных нужд. Такой образ жизни, понятно, не мог радовать жену. Она считала, и не без оснований, что эта зависимость — прозрачный синоним наркомании. Конечно, до битья посуды у них не доходило (оба были закоренелыми флегматиками и смогли стерпеться с чудачествами друг друга), но недовольство его перманентной виртуальной жизнью она не скрывала.
Клик-клик, так, побродим-ка, поищем-ка. Зарубежные дамы ему уже порядком надоели, все они были на одно лицо, сделанное с оглядкой на Голливуд. Да и тутошний рынок невест был более доступен. В этот вечер Влад застрял на сайте одной из местных брачных контор. Пролистал с десяток фотографий, вернулся назад. Отсутствие породы, тонны грубой косметики, на лицах явный отпечаток распространённой склочной профессии — не иначе, торговка с рынка, — в общем, ничто не вдохновляло, да и может ли вдохновлять какой-то ширпотреб?.. Вот только одна из фоток, кстати, не лучшего качества и к тому же черно-белая, чуть задержала внимание. Лицо девушки было слегка отуманено то ли атмосферной влагой, то ли неясным освещением, и он подосадовал на любительский уровень фотографии. А вот глаза… В глазах что-то было. Чем-то они напоминали Машкины. Жаль, не понять, какого цвета. Лучше разобраться при встрече… 
Что, я это подумал? А почему бы нет? Та-ак, возраст подходящий, интересы — м-м, чтение, вязание, кино, значит, домоседка, то, что нужно, а если подробнее… Ну, что же, Борхес — Кортасар, Кустурица — Тарковский… На Тарковском-то и выросло наше поколение, так сказать, дрожжи юной души. Подведём итоги: налицо сербо-аргентинский уклон. Ну и ладненько, слава богу, не пожирательница сериалов, а возможно, тонкая, трепетная натура. В постели такие хороши… Ну, а её запросы — это ж вылитый я! Интеллигентный, с высшим образованием, нетребовательный в быту, без вредных привычек, ну с моим курением ей придётся смириться… И всё-таки что за прелесть эти наши русские бабы — не требуют от спутника ни вилл, ни кадиллаков… Да я просто мужчина её мечты! 

3
Говорят, мужчины, что влюбляются в женщин совершенно разных типов, носят в своём теле по нескольку душ. Самая тяжёлая из них, разумеется, чёрная. Она обычно вылеплена в форме рваной грозовой тучи. Намного легче вынашивать белую душу, которая текуча, словно вода. Наилегчайшая из всех — рыжая. Поминутно меняет свои очертания, пляшет, вьётся бесстыжей арабеской. Потому-то, говорят, рыжие женщины самые опасные. Ничто так не врезается в душу, как пляска пламени, вздыбленного по воле легчайшего, легкомысленнейшего ветерка. 
Никогда не знаешь наперёд, каким пламенем может опалить рыжевласка, заставив потесниться остальные души-сёстры. Как выяснилось из переписки в и-нете, прекрасная незнакомка была шатенкой, очень-очень одинокой (при живом-то муже, какой же дубина!) и потому не прочь познакомиться с ним поближе. Таким образом, уже после двух недель общения они скоропостижно договорились о встрече в городском парке.
Последнее послание от незнакомки гласило: «Ты узнаешь меня по книге с оранжевой обложкой в руках (мой любимый цвет). Буду ждать на первой скамейке у входа. Привет!».
По дороге он зашёл в магазин и выбрал самую роскошную, в идиллической росе, розу на метровом стебле. Она стоила на порядок дороже, чем её товарки, но он решил не скупиться. От этого свидания почему-то ждал очень многого.
4
Фигура девушки, с отрешённым видом сидящей на скамейке, показалась ему странно знакомой. Он подходил ближе, и ноги всё больше наливались свинцом. В трёх шагах от неё он встал как вкопанный, роза в повисшей руке коснулась грязной земли.
Незнакомка подняла золотистые глаза, и он потрясённо прошептал: «Маша?..» Рухнул рядом. Помолчав, произнёс с горькой иронией: «Есть такая детская игра: назови всех, кто спрятался на картинке… Зачем эти игры? Ты ведь знала, что это я, знала?» Она молчала и, прищурившись, смотрела вдаль. Носок сапога крошил стекло застывшей лужицы. Клён за скамейкой осыпал их листьями, принимая, видимо, за неподвижные изваяния. Она поймала листок, поднесла к глазам и посмотрела сквозь прозрачную сеть жилок. Потом, потянувшись и расправив плечи, сказала охрипшим голосом: «Играешь ты. Мне в твоих играх нет места. И я только сейчас поняла, что это хо-ро-шо». Он ожидал всего: демонстративных слёз, злых упрёков, даже, может быть, крика и поэтому, заглянув в её лицо, поразился тихой улыбке, которая еле тронула бледные губы.
Такой независимой походки он у неё раньше не замечал. Высоко поднятая голова, яркие волосы взлетают: навстречу плещет резкий ветер. Разумеется, он не мог видеть её лицо, залитое слезами. Вместе с нею уходила спокойная безмятежная жизнь, устоявшиеся порядки и привычки. Догони, что ты сидишь, дурак, бился в висках чей-то грубый чужой голос. Но он сидел, чувствуя, как всё внутри наливается отчаянием, захлёбывается им так, что даже перехватывает дыхание. Почему, ну почему он выбрал тогда среди тысячи других именно её лицо? Не было этому объяснений. Казалось, что место, болевшее раньше, стоило ему увидеть её улыбку, давно уже ничего не ощущает. Раньше эта боль означала любовь. А сейчас… что сейчас? Душа обросла жирком, и лёгкой бабочке улыбки (казалось, она у неё из батиста) не пробиться сквозь толстый самодовольный слой равнодушия. А может, он чего-то не разглядел в ней, да и в самом себе? 
Ч-чёрт, кровь! Глупая роза, ты-то чего меня жалишь! В сердцах он переломил тугой стебель и подбросил его вверх, в спутанную крону клёна. В следующее мгновенье дерево, потревоженное атакой, ответило шквалом холодных капель, что кинжально вонзились в поднятое к небу лицо человека, пытающегося скрыть слёзы.