Лизунов Александр Васильевич

Александр ЛИЗУНОВ


  Навроде частушки


  Деревушка на пригорке —
  чисты дворики, задворки,
  деревянны кружева.
  Тут не хаживал М.Горький,
  В.Чапаев не живал.
  Но зато живёт Емеля —
  дембель без году неделя, 
  окаянная душа.
  Рядом с ним — Егор-земеля, —
  кореша, два алкаша.
  Оба-два горюют-тужат: 
  никому в селе не нужен 
  околачиватель груш.
  Четверть пьют одну и ту же, 
  заедают «ножкой Буша», 
  говорят друг другу: «Буш?..»
  Самогонка для Емели — 
  головная боль с похмелья: 
  бац в торец и — «от винта!»
  Что потом Емеля мелет — 
  головная боль мента.
  Мент крышует лишь Егора, — 
  этот — тайная опора 
  в раскрываньи тёмных дел.
  С ним шутить — наскучит скоро, — 
  типа, честный участковый, 
  сам себе политотдел.
  А политика народу 
  всё интимней год от году: 
  то на «е», а то на «ё».
  Переводит он по ходу 
  нашу разлюли-свободу 
  байкой «Каждому — своё».
  Петухи орут, как черти, 
  не поймёшь: вторые, третьи? —
  вторя Баскову в ночи.
  Есть дровишки, разумейте: 
  очень хочется — до смерти —
  прокатиться на печи!


  * * *
  Друзей всё больше год от года 
  дом отнимает и работа, 
  но снова вместе их свести 
  мне помогает это фото 
  двадцатилетней давности.
   
  Проснись, душа, и путешествуй 
  обратно по оси времён 
  в застывший мир улыбок, жестов, 
  забытых кличек и имён, 
   
  в тот мир, где можно убедиться 
  в одном лишь ныне и всегда, 
  как неподвижны эти лица, 
  как обтекают их лета.
   
  Но почему-то всё острее 
  и всё тревожнее мой взгляд, 
  как будто Дориана Грея 
  я выбираю наугад.


  * * *
                    Памяти мамы


  Всё туже узлы
  и всё тоньше последние нити,
  которыми был я
  так долго привязан к земному
  раздольному полю, и лесу,
  и птице в зените,
  что с детства томила,
  манила подальше от дому.
  И вот соколиным-орлиным,
  а то ли вороньим
  крылом прочеркнуло вверху
  так стремительно тихо,
  что, кроме «прощай»,
  мы уже ничего не пророним
  вдогонку летящей по ветру
  твоей паутинке.
  А ветер, ах ветер, —
  он всё холодней и сильнее,
  он треплет бумажные розы
  и чёрные ленты,
  и птицы не видно, — 
  серебряный лучик за нею
  растаял и канул
  в своё бесконечное лето.
  И вздрогнет душа, и заплачет,
  как будто впервые
  услышала ночью
  такие знакомые звуки
  с пронзительной болью и нежностью
  «Аве, Мария» —
  прощальной молитвою,
  песнею вечной разлуки…