Поникаровская Алиса Борисовна

Алиса ПОНИКАРОВСКАЯ


ИСТОРИЯ ОДНОЙ КУКЛЫ


Рассказ

… Так уж получилось, что у меня в детстве никогда не было кукол. Мама умерла при родах, я видела её только на фотографиях и старых, почему-то выцветших видеокассетах. Никаких эмоций ни к фотографиям, ни к движущемуся изображению невысокой, красивой, черноволосой женщины с чуть заметной косинкой в левом глазу я никогда не испытывала. Разве можно любить то, чего никогда не знала? Мне рассказывали, какая она была замечательная, и я послушно кивала головой, следуя ожиданиям взрослых: маму нужно любить, а как же иначе? Но понятие любви по отношению к этой плоской молодой даме, существующей только на экране телевизора или на глянце фотографии, отсутствовало напрочь. Я понимала, что можно любить или не любить дождь за окном, соседского мальчишку, который дергал меня за косы, замёрзшего котёнка, жалобно мяукающего в подъезде у батареи, но не понимала, как можно любить то, чего нет?
Сколько себя помню, жила я у дяди с тётей. Дядя был родным братом моей матери. Тётя, соответственно, его женой. Они не обижали меня. Всегда имелись чистенькая и выглаженная одежда, вычищенная обувь, отглаженное бельё в постели… Но у меня никогда не было праздников — нарядных платьев, какими так любили хвастаться девочки из нашего двора, не было милых детских безделушек — кошелёчков, брелочков, цепочек, надев которые можно было бы красоваться перед зеркалом, представляя себя королевой или, на худой конец, принцессой. И у меня никогда не было кукол…
В моей комнате всё отличалось стерильностью — тётя работала в больнице, и отпечаток её профессии лежал на всей нашей квартире. Все мои вещи аккуратно раскладывались в шкафу на полках, в моём письменном столе царил идеальный порядок, учебники в портфеле лежали, выстроенные по толщине. Тётя запрещала мне приводить в квартиру подруг — она очень уставала на работе и не терпела шума. Да я и сама не могла себе представить, что в нашей идеально-стерильной квартире кто-то может шуметь, играть и смеяться. Когда я начинала слишком активно возиться с пластилином или делать из цветной бумаги журавликов, тётя молча заходила в комнату, и мне хватало одного её взгляда, чтобы побыстрее убрать всё со стола, достать тетрадки и начать делать уроки. Я, круглая отличница, не могла, не имела права огорчать тётю и дядю. 
Они ни разу не тронули меня даже пальцем. Да, собственно, и причин к тому не было: я знала правила игры с самого начала. Знала, что можно делать, а что нельзя, чтобы не быть плохой девочкой. Я изо всех сил старалась быть хорошей. И была ею. Только тогда, когда я на пару часов, определённые тётей на прогулку, — дети должны дышать свежим воздухом! — выходила гулять во двор, я позволяла себе немного расслабиться. Немного, совсем чуть-чуть — могла подержать в руках куклу моей одноклассницы Инки — роскошную барышню с золотыми волосами, из которых Инка сочиняла великолепные причёски, закалывая и стягивая их разноцветными заколками и резинками. Инка была нежадной. Она давала мне Катю на десять минут, засекая время по маленьким, красивым часикам, болтавшимся у неё на худеньком левом запястье. Я завидовала Инке. У неё была мама — живая, красивая, а не выцветшая и плоская. Её мама ходила, говорила, смеялась, звала Инку домой с балкона, её мама пахла каким-то странным ароматом — смесью ванильного сахара и цветочной пыльцы. У неё были такие же светлые волосы, как и у куклы Кати, и она, так же как и Инка у своей любимицы, то закалывала их, то распускала, то укладывала в причёску, из которой обязательно выбивалась лёгкая, воздушная, просвечивающая, небрежная прядь… 
…Эти десять минут с куклой в руках были для меня сплошным счастьем — я держала Катю и воображала, что она — МОЯ. МОЯ — со всеми её нарядами, в которые я могла бы её переодеть, со всеми браслетиками и цепочками, которыми я могла бы варьировать, как мне заблагорассудится, с роскошными волосами, которые я могла бы распустить или собрать в пучок, обязательно оставив одну выбившуюся прядь, которая нежно просвечивала бы на солнце — лёгкая, воздушная…
Но десять минут заканчивались быстро. Инка забирала у меня Катю и начинала играть с ней сама, а я с этого момента начинала жить ожиданием: завтра снова выйду во двор, и Инка снова подарит мне Катю на блаженные десять минут…
Ровно в восемь я приходила домой. Тётя кормила меня ужином — полезным во всех отношениях — овсяная каша без сахара и без соли: сахар вреден, может развиться диабет, соль — это тоже белая смерть. После каши был чай с чёрным хлебом, намазанным обезжиренным маслом, — холестерин вреден для растущего организма. Я всё съедала, вежливо говорила «Спасибо» и уходила в свою комнату, чтобы переодеться в пижаму. Затем я шла в ванную, мыла ноги, чистила зубы и, пожелав тёте и дяде спокойной ночи, ложилась в постель.
Я никогда не засыпала сразу. Особенно летом. За окном было ещё светло, а когда чуть темнело, фонари под нашим балконом бросали на окно причудливые тени, и мне нравилось играть с ними. Тени всё время были разными, они могли превратиться во что угодно — от кружевного платья королевы до огромной и прекрасной куклы, которая хотела только одного — чтобы я взяла её на руки…
Однажды, когда я гуляла во дворе, и Инка в очередной раз подарила мне десятиминутное счастье, из подъезда вышла её мама. Моё время как раз подходила к концу, и я качала Катю и тихо пела ей колыбельную, потом начала рассказывать, как мы с ней пойдём в цирк, где увидим настоящих клоунов, в зоопарк, где живут тигры и львы, в кино, где показывают цветные мультики… Инкина мама подошла ко мне, неожиданно присела на корточки. Вблизи она показалась мне ещё красивее — в её глазах плескались и плясали какие-то крапчато-жёлтые чёртики… Жёлтые чёртики в зелёных глазах… Я споткнулась на полуслове и замолчала. Инкина мама лёгким движением руки откинула со лба воздушную прядь.
— Мила…
Я вздрогнула. Тётя всегда звала меня Людой.
— Мила, — повторила Инкина мама, внимательно разглядывая меня. — Тебе нравится эта кукла?
— Катя моя! — сказал Инка, посмотрела на свои часики и потянула куклу у меня из рук. — Всё, десять минут закончились.
Я послушно выпустила Катю.
— Подожди, Инуля! — Инкина мама взяла Катю из рук Инки. — У тебя что, нет куклы?
Я молчала в полной растерянности: я не умела разговаривать со взрослыми. Взрослые в моей жизни существовали исключительно для того, чтобы диктовать условия, которые нужно соблюдать. Взрослые ни о чём не спрашивают детей, потому что они взрослые и всё знают.
— Мам, она всё время берёт у меня Катю поиграть, — радостно сообщила Инка. — А я нежадная, я даю. Пожалуйста!
— По часам? — повернулась к Инке её мама.
— Я же тоже хочу играть с Катей, — ответила Инка и поправила белый ажурный гольфик на ноге.
Я почему-то спрятала свои голые ноги, обутые в простенькие сандалии, под скамейку.
— Мила, у тебя нет куклы? — переспросила Инкина мама, и чёртики в её глазах из крапчато-жёлтых стали коричневыми.
— Нет, — выдавила я из себя.
Инкина мама легко выпрямилась, по-прежнему держа в руках Катю.
— Пойдём домой! — она улыбнулась Инке и взяла её за руку. Они пошли в свой подъезд — мама, дочка и кукла. 
… После прогулки, в точно назначенное время я вернулась домой. Тётя встретила меня на пороге, чего никогда раньше не было.
— Зачем ты нажаловалась Светлане Андреевне? — строго спросила она.
Я молчала.
— Ты не понимаешь, о чём я говорю? — тётя чуть сдвинулась в сторону, чтобы видеть моё лицо.
— Я не знаю… — выдавила я. — Я не знаю никакой Светланы Андреевны…
— И тем не менее ты нажаловалась ей, что мы не покупаем тебе игрушки! — это был приговор. 
— Я не жаловалась… — моя слабая попытка защитить себя провалилась немедленно и с треском.
— Мне всё понятно, — сказал тётя тоном, не допускающим возражений. — Иди мой руки, переодевайся и садись ужинать.
Больше всего на свете мне хотелось провалиться сквозь землю — так мне было стыдно за то, что я предала тётю… Я предала её. Это было понятно по её тону, по её взгляду, по её позе…

В эту ночь тени за моим окном почему-то превратились в лицо Инкиной мамы. Ветер играл с её выбившейся прядью. Мне так хотелось, чтобы она подошла ко мне, взяла за руку и… Я не знала, что дальше… И она подошла, просочившись сквозь стекло окна. Села на край постели, подоткнула одеяло и нежно провела рукой по моей голове. Это было так неожиданно и непривычно, что я заплакала. Меня никто никогда раньше не гладил по голове.
Дверь в комнату открылась, и вошла тётя. Вспыхнул свет.
— Почему ты плачешь? 
— Я хочу куклу, — захлёбываясь слезами и собственной смелостью, прошептала я.
Тётя несколько минут молча постояла на пороге, разглядывая меня как какое-то доселе невиданное ею существо, потом погасила свет и вышла. И я поняла, что равновесие, в котором я пребывала до сих пор, нарушилось. И в это мгновенье я возненавидела Инкину маму.
… Когда на следующий день я вернулась из школы, тётя была уже дома.
— Люда! Иди сюда!
Я поставила портфель около стола и послушно подошла. В руках у тёти была большая коробка.
— Держи! — тётя протянула коробку мне.
Я неловко взяла.
— Ну что же ты стоишь? Открой! Или тебе неинтересно, что там внутри?
Я послушно открыла коробку.
В коробке была кукла. У неё были такие же чёрные, короткие волосы, как и у меня. И коричневое форменное платье школьницы.
— Ты не рада? — спросила тётя. — Ты же так хотела куклу? Что нужно сказать?
Я знала, что нужно сказать.
— Иди переодевайся, и будем обедать, — тётя двинулась в сторону кухни, но задержалась на пороге. — И больше не смей жаловаться!

… Он не был похож на мужчину. На мужчину в прямом понимании данного слова. Он был для этого слишком молод и красив. Огромные карие глаза, смешная ямочка на подбородке, тёмно-коричневая родинка над верхней губой.
Мы познакомились случайно, в ночном клубе, где я тогда работала. Я только что рассталась со своим вторым мужем, меня бросил очередной любовник, и мне было плохо. Элементарно плохо. Как может быть плохо женщине, которая придумала себе сказку, надела на себя платье королевы и дождалась прекрасного принца. Только принц вместо того, чтобы жениться с намерением долго и счастливо жить вместе и умереть с тобой в один день, банально взял и свалил в неизвестность. Скорее всего, к другой, которая, видимо, тоже уже успела надеть платье королевы и теперь тоже радостно думает, что дождалась…
Я слишком много выпила тогда, клуб уже закрывался, и наш администратор считал кассу. Я танцевала перед сценой, выплёскивая в этом танце всю свою невысказанную боль… Ведь, действительно, а что в этом случае можно сказать? Какой ты подлец? Банально. Чем она лучше? Это уже совсем никуда не годится… Я не играю в индийские фильмы…
И я танцевала. А потом откуда-то из темноты зала возник этот человек. И мы стали танцевать вместе. И во время этого танца я поняла, что у него тоже болит… И его боль похожа на мою… Если боль вообще может быть похожей…
Мы вышли из клуба вместе. И он мне что-то рассказывал, а я молчала и соглашалась.
Всё закончилось очень логично, как и должно было закончиться, — смятой постелью в какой-то странной, похожей на бомжатник квартире. По-моему, он сказал, что это квартира его друга, который уехал и оставил ему ключи, и он теперь ходит поливать цветы. Странно, но вот цветов в этой квартире как раз и не было… Впрочем, может быть, теперь это так называется… Цветы мы полили.
Я ушла оттуда в пять часов утра. Он сладко спал, и во сне был ещё больше не похож на мужчину. Даже не храпел… Он мне напомнил кого-то, но мой мозг, ещё затуманенный алкоголем, решил не напрягаться. В самом деле, стоит ли напрягаться из-за человека, которого ты видишь первый и последний раз в своей жизни? Он скрасил моё существование на несколько часов, спасибо ему за это, не больше. Впрочем, и ему, видимо, тоже стало чуть-чуть легче, ведь насколько я поняла из всего, что он мне говорил, он совсем недавно расстался с женой, которую безумно любил… 
На следующий вечер он появился в клубе с молоденькой девочкой. Я усмехнулась про себя — дурочка, она тоже наверняка считает его прекрасным принцем и мысленно уже примеряет корону королевы, выбирает платье и ждёт чуда, как ждут его все люди с тех пор, как стали осознавать себя… Чудо можно трактовать по-разному. Но каждый человек на этой земле хочет быть счастливым только для себя! И если кто-то попытается мне доказать, что это не так, он только напрасно потратит время. Жизнь — одна. И если ты не станешь счастливым здесь, то нечто запредельное, конечно, будет маячить за горизонтом, но ничуть не утешит. Хотя все религии твердят именно об утешении. Но оглянитесь вокруг! Загляните в себя. Вы можете мне назвать хоть одного счастливого человека в этой Вселенной? То-то… Я тоже не могу.
В конце вечера, который он провёл, как и положено, не отходя от своей девочки, он неожиданно подошёл к столику, за которым я сверяла выручку сегодняшнего дня. Девочка маячила у него за плечом, как тень отца Гамлета.
— Мила, — сказал он, и я вздрогнула: меня все и всегда называли Людой, кроме… Но я не хотела об этом вспоминать.
— Мила, — повторил он. — Я хотел бы вас познакомить…
Я дежурно улыбнулась: хороший ход. А главное — какой непредсказуемый.
— Это Настя. Моя сестра.
Девочка вышла из-за его плеча и улыбнулась. И протянула мне руку.
— Мне брат о вас столько рассказывал…
Моя голова отказывалась понимать происходящее. Что он мог рассказывать? О чём? О четырёх часах, проведённых в постели? Об отчаянии двух особей разного пола, которым просто больно? Но она всё равно не поймёт этого, не поймёт никогда! И уж тем более не будет при этом так светло улыбаться…
— У меня тоже есть брат, — усмехнулась я (никакого брата у меня отродясь в жизни не было, мне просто нужно было что-то сказать...) — Но я не буду вас знакомить.
Настя растерянно оглянулась на него, словно ища поддержки. У неё были светлые, пушистые волосы, забранные в хвост, и лишь одна прядь выбивалась, просвечивая в свете софитов клуба лёгким и воздушным облаком. Я на миг зажмурилась: не думать, не вспоминать!!!
— Меня зовут Люда, — сказала я и пожала протянутую руку.
Он близко-близко наклонился ко мне, и я вдруг увидела пляшущих крапчато-жёлтых чёртиков в его глазах. Крапчато-жёлтые чёртики в тёмно-карих глазах… Так не бывает… Так не должно быть…
— Я буду звать тебя Мила. Независимо от того, хочешь ты этого или нет, — он выпрямился, приобнял Настю за плечи. — Пойдём, я тебя провожу.
Они вышли, а я смотрела в свои расчёты, и цифры расплывались у меня перед глазами. Было почему-то одновременно больно и смешно. И хотелось плакать…
Самым неожиданным стало то, что он вернулся. Подвинул к себе стул и уверенно сел напротив.
— Хочешь шампанского?
— Я не пью шампанское, — сказала я. Вся эта история меня уже изрядно утомила. — Через полчаса заведение закрывается.
— Даже за десять минут можно много чего успеть, — возразил он и остановил официанта. — Что любит Мила в это время суток?
— Люда? — официант вопросительно глянул на меня. Я не собиралась ему помогать. — Коньяк, — официант, не моргнув глазом, сдал меня с потрохами.
— Тогда нам коньяка. По пятьдесят грамм для начала. Хорошо? И к коньяку лимончика и колы.
Официант испарился вместе с протянутыми деньгами.
Через пять минут на нашем столе был коньяк, нарезанный лимон и бутылка запотевшей кока-колы с торчащей из неё соломинкой.
Я закрыла тетрадь, подняла свой бокал.
— За что пить будем?
— За сказку, — сказал он, и я расхохоталась.
Я смеялась долго, до слёз, до рези в глазах и до кома в горле. Он ждал, спокойно глядя на меня.
— И кто из нас сказка? — успокоившись наконец и вытерев глаза салфеткой, спросила я. — Меньше всего на свете ты тянешь на прекрасного принца.
— А я не принц. И не собираюсь им быть или казаться. Тебе бы хотелось именно принца? — он рассматривал меня через призму бокала с коньяком. — Просто на данном этапе нашей жизни ты можешь помочь мне, а я тебе.
— Нет никакой «нашей» жизни, — сказала я и выпила коньяк залпом. — Ты — одноразовое лекарство. Которое вредно принимать повторно. Я всё ясно сказала?
— Предельно, — он тоже выпил коньяк залпом. — А ты нет.
— Что? — не поняла я.
— Я собираюсь увеличить дозу, — сказал он. — Официант! Ещё по сто коньяка!
…Окончание вечера, начало ночи и наступление утра я помнила смутно. По-моему, мы опять поливали цветы, и он мне жаловался на свою жену…
Он позвонил мне в мой единственный выходной, когда я валялась в кровати, рассматривая игру листьев и теней за окном.
— Сколько тебе нужно, чтобы собраться? — вместо «здравствуй» сказал он.
— Час, — автоматически ответила я.
— Через час я жду тебя в Сокольниках. У центрального входа. Пойдём кататься на качелях!
Он бросил трубку раньше, чем я успела возразить.
Я опоздала на десять минут.
Он стоял у центрального входа в парк и держал за руку девочку лет семи. А в другой руке у него была кукла… У девочки были такие же светлые волосы, как и у Насти. Их раздувал ветер, и от этого она была похожа на маленький, неухоженный одуванчик, который вот-вот взлетит…
— Катя, — сказал он. — Познакомься. Это — Мила. Мила, это моя дочь — Катя.
Катя доверчиво протянула мне ладошку. Я не хотела плакать. Я не хотела. Я просто взяла её маленькую ручку.
— Пошли? — потянула меня Катя и повернулась к нему. — А мы будем кататься на чёртовом колесе?
— Будем, — улыбнулся он.
— Ты это специально устроил? — спросила я, шагая рядом с ними и сжимая в руке маленькую, доверчивую детскую ладонь.
И увидела в ответ крапчато-жёлтые чёртики, танцующие в его глазах.
— Пап, дай мне Инку! — потребовала Катя.
Мне показалось, что моё сердце перестало биться.
— Кого? — еле шевеля губами, спросила я.
— Инку! Так зовут мою куклу! — пояснила Катя.
Он протянул ей куклу. Катя отпустила мою руку и прижала куклу к себе. Кукла была с чёрными волосами, коротко стриженная и одетая в нелепую школьную форму, которую давно уже никто не носит…
… Мы катались на чёртовом колесе, мы ели сладкую вату, я вытирала Катюше рот влажной салфеткой и отвечала на её бесконечные вопросы. Её интересовало всё — пойдём ли мы в цирк, где будут настоящие клоуны, или в зоопарк, где живут настоящие тигры и львы, или в кино, где нам покажут хорошие цветные мультики…
…А потом Катюша устала. И уснула у меня на руках. Я сидела с ней на лавочке, пока он вызывал такси, и тихонько пела ей колыбельную… Странно, оказывается, я до сих пор помню слова…
…Мы отвезли Катю домой. Около самого дома она проснулась. Увидела меня и заплакала. И потянулась к папе. Он принял её из моих рук.
— Зайдёшь? — спросил он меня у подъезда.
— Нет, — сказала я. — Это уже слишком.
— Подожди меня, — серьезно попросил он. — Я отдам Катю моей маме, и мы поговорим.
— Нет, — сказала я.
Он скрылся в подъезде, а я осталась ждать. Ждала недолго — секунд тридцать, а потом быстрым шагом двинулась прочь. Ноги сами несли меня всё дальше и дальше от подъезда, от жёлто-коричневых чёртиков, пляшущих в его глазах, от маленького, неухоженного одуванчика, так доверчиво уснувшего на моих коленях… Меня гнало отчаянье и страх… Ведь в моих руках вместо Кати была кукла с чёрными, короткими волосами, одетая в коричневое форменное школьное платье… 

…В ту ночь, когда тётя и дядя спали, я прокралась на кухню и вытащила из буфета нож. Так же тихо вернулась в свою комнату, достала из коробки ненавистную куклу и ударила по ней ножом. Я била её молча и отчаянно. Я уничтожала её. Я не хотела её. Я не любила её. Я не знала, что такое любовь… А из-за окна за мной подглядывали тени… И колыхалась прядь женских волос — прозрачная, лёгкая, воздушная…