Шелленберг Вероника Владимировна

Вероника ШЕЛЛЕНБЕРГ


  * * * 
  Куда в шестнадцать лет уходит кошка?
  Не та, на каблуках, а наша кошка — 
  плешивая, беззубая, хромая…
  Зачем же в ноябре? Не понимаю…
   
  Чтоб умереть в вонючей теплотрассе?!
  А разве плохо — на своём матрасе,
  как человек, под чистой простынёю,
  оплаканная домом и роднёю…
   
  А я… А я звала её, искала — 
  (она всегда куда-то убегала).
  Я на снегу следы её следила — 
  (она всегда куда-то уходила),
  но возвращалась кроткою, брюхатой
  когда-то…
   
  И всё?!
  И слесаря в подвале мутном
  найдут её каким-то зимним утром
  и закопают…
  Да, под каждым домом
  есть кладбище для крыс и для бездомных.
   
  Нет, нет! Она, конечно, убежала!
  Ушла туда, где свет в конце подвала!
  Куда-нибудь туда… Никто ж не видел…
  И выпал снег… и кошку не обидел.
   
   
   
  * * *
  Снова зритель театральный
  понимает всё буквально.
  Бутафорский снег мерцает,
  револьвер находит цель:
  деревянный, — он стреляет,
  юный Ленский умирает…
  Но — действительно! — не тает,
  снег не тает на лице.
   
  От волненья чуть не плача,
  вздрогнет зал: вот незадача!..
  А меня — не «пробивает»
  (я не знаю почему).
  …Пробивает снег секущий
  над речною чёрной гущей.
  Снег, не тая, пролетает
  сквозь меня — во тьму, во тьму.
   
  Только что же — над живою —
  кто-то плачет надо мною?
  Револьвер дымящим дулом
  съел снежинки февраля, 
  ветер охнул, в кудри дунул…
  Или кто меня придумал?
  Что же вертится бесшумно
  без меня
          моя Земля?..


* * *
Лёд тронулся — 
  оскалились края.
Как жадно льдины жрут
  пустынный пляжик…
Он выстоит, он высохнет — 
  неважно,
пусть даже клин
  вбивает полынья.
Лёд тронулся!
  Остались ты и я.
А сверху-то 
  какой тягучий мёд!
Тягучий свет, 
  приправленный дымами.
И жаворонок
  сжалился над нами,
а может — стриж…
  да кто их разберёт!
Здесь однозначен
  только ледоход.
И, не поверишь, — 
  бабочки полёт
вот там, сейчас,
      за ивняком…
            И замер.


* * *
Это между ударами пульса 
  прыжок затяжной…
Укрупняется мир
  до структуры, до божьей коровки…
И опять с высоты неразборчив,
  движенья неловки.
Глухота… 
  Ослепительный свет… 
  До озноба свежо.

А всего-то лишь — еду к тебе,
  и автобус трясёт,
толкотня да бубнёж, 
  да билетик давно обронила я.
А на пыльном стекле
  чуть заметное светится — «милая».
Я угадываю — 
  это той же судьбы 
  поворот,

пульса взлёт…
  Ну, не странно ли, что
  даже в душном кружении,
в этом несовпадении, гаме,
  земном притяжении,
будто тайные знаки 
  куда-то в места родниковые
эти светлые милые,
  между собой незнакомые… 


  * * *
  А неплохо бы вдвоём
  жить из ниоткуда…
  На ветру построить дом — 
  трепетное чудо.
   
  Чтобы даже и в метель
  плыл бы дом — пробелом,
  и стелилась бы постель,
  и свеча терпела.
   
  Чтобы летних трав настой
  В доме воздух чистил — 
  дух ромашковый, густой
  и тысячелистный.
   
  Золотистый полумрак
  наши тени комкал,
  и читался Пастернак
  наизусть, негромко.
   
  Заячий петлял бы след
  около порога,
  и примерно сотню лет
  нас никто не трогал.
   
  Только раз один лесник,
  с сединою волчьей,
  взять пришел бы дробовик,
  да исчез бы в полночь.

 

  * * *
                …ещё не вышедшим в тираж

  А и пусть редакторский топор
  заржавеет в лесополосе!
  Мы не облетели до сих пор,
  шелестим себе во всей красе.
   
  Вон бежит на склон зелёный клён
  и никак не может добежать…
  Этой сладкой мукой удивлён,
  длит свою земную благодать.
   
  Острый запах зелени и трав
  режет наш ветвистый черновик…
  Тоже ведь редактор… Тоже прав
  для ещё бегущих вероник.