ДАВАЙ НАГОВОРИМСЯ ПРО ЗАПАС…

О жизни и литературе беседуют 
писатели Галина Кудрявская и Михаил Малиновский

Г.К.: Дорогой Миша, давай в самом начале разговора условимся, что не будем никого вводить в заблуждение. Мы с тобой давние друзья и обойдёмся без навеличивании, будем на «ты», как и в жизни. Хорошо?
М.М.: Конечно, Галя, зачем нам официальности…
Г.К.: Мы встретились с тобой сегодня по замечательному поводу. Тебе 75 лет. Год — твой, юбилейный. Прекрасный возраст — такая большая отпущена тебе жизнь. Догадываюсь, что с высоты этих лет ты, конечно, оглядываешься назад, возвращаешься к тому, откуда ты. Расскажи про свои истоки.
М.М.: 75 лет для меня небывалая вершина. Я никогда о таком и не мечтал. С 30 лет, после взрыва на Норильском комбинате, где я тогда работал, я оказался отлучённым от общества, нетрудоспособным, почти слепым. О долгой жизни не думалось. Но тогда, после травмы, я начал переосмысливать себя. Много позднее мне попались строки Александра Твардовского: «Что нужно, чтобы жить с умом? Понять свою планиду, найти себя в себе самом и не терять из виду». И я понял, что со мной происходило тогда: я искал себя, пытался понять свою планиду, своё назначение в жизни.
Сейчас я часто думаю, как получилась такой большой, наполненной жизнь? И понимаю, что всё идет издалека, от жизни моих предков. Я не сразу осознал их силу, их глубокую веру в то, что всё должно быть хорошо, что Господь спасёт, выведет, куда надо. Только не мешай, а иди навстречу.
Мои деды переселились в Сибирь с Украины. Дед по матери, Пётр Трофимович Скакун, воевал в Первую мировую, имел Георгиевские кресты. Но помалкивал о царских наградах, знал, что советская власть этого не любила. Не афишировал и то, что старостой был в церкви. 
Обо всём этом я узнал уже позднее, когда стал задумываться о смысле жизни. Всё стал сопоставлять, что слышал, видел, и пришёл к выводу, что деды и родители, опираясь на веру в Бога, очень меня берегли от потрясений, ненужных мыслей, поступков.
Второй дед — Андрей Александрович Малиновский. Мой дядя по отцу, Александр Андреевич, занялся родословной и выяснил, что дед, а стало быть, и мы все потомки каких-то итальянских рыцарей, которые пришли в Польшу, и один из этих рыцарей женился на польке, так появился дядин прадед. Какая-то капелька итальянской крови есть. Прадед дяди был католик. В родне есть и поляки, и украинцы. Дед женился на украинке, Василине Афанасьевне, и они очень молодыми во время столыпинской реформы переехали в Сибирь. Деду Малиновскому повезло, они приехали с маленькой дочкой, а потом пошли сыновья — шесть сынов. По столыпинской реформе полагалось, если родился сын, выделять 4,5 десятины земли. Он просто разбогател, укрепился хорошо. Мастер на все руки. Дом поставил сам и баню построил, причём баню — по всем народным посылкам, из осины. И двор у?него хороший был, и скотина была, и земля, которую ему дали, была обработана. На его земле небольшое озерко, оно до сих пор называется Малиновским, хотя деревни уже и в помине нет. Название деревни Бороковка, это таёжная деревушка на севере Томской области, Асиновский район. Там жили и коренные сибиряки, и татары, и переселенцы с Украины, и из Чувашии, и ещё из каких-то районов. Три улицы было: одна так и называлась Деревня, на ней жил мой дед Малиновский, вторая чуть повыше называлась Рогизна, это название дед Скакун и его земляки привезли с Украины, и третья улица называлась Гора, там жили чуваши и татары. У нас тогда людей по национальности не делили — русский, не русский, украинец… Школа была только начальная. 
Когда началась война, отца сразу забрали на фронт, а я и старший брат Николай с мамой переехали в Томск, где жили и работали в посёлке мамины сёстры. Мы поселились сначала в землянке, потом в бараке. 
Я окончил семь классов. Потом стал выбирать, что делать дальше, как жить. Поступил в железнодорожный техникум по чисто крестьянскому расчёту: там была больше стипендия и после окончания техникума давали бесплатно форму. Я окончил только три курса, и мне дядя (он жил в Москве, офицер) предложил поступить в военный институт иностранных языков. Я растерялся: как же туда поступлю, ведь техникум не окончил. Он сказал: «Ты программу десяти классов прошёл, приезжай, сдашь экзамены, тебя примут». И вот в 50-м году я чудом оказался в Москве. В военном институте иностранных языков. Проучился четыре года, язык давался мне легко, и опять один год я недоучился, потому что армию стали сокращать. В 54-м сократили до такой степени (в том числе и военные учебные заведения), что всем, кто не участвовал в войне, предложили уйти в запас. 
Г.К.: Сегодня мы с тобой не будем спешить. Может, помнишь строчку одного из моих стихотворений: «Давай наговоримся про запас…»? А то частенько бывает так: говорил с человеком, а расстался и руками разводишь — то не спросил и этого не сказал.
Ты говорил о своём детстве, а мне своё виделось: та деревня, где жили мои деды, мне уже в ней жить не довелось, но несколько раз я там бывала, в той Волчанке, откуда родом моя мама. Видела дома, построенные моим прадедом, Николаем, его резьбой всё село украшено было.
В моей жизни не случалось много переездов. Сначала родительский дом в городе Исилькуле, потом три квартиры в Омске. Однокомнатная, потом двух, трёх… Семья росла. И вот что удивительно. Всего 17 лет из всей жизни прошло в родительском дому, а он главный в моём сердце. До сих пор его вижу во сне. Не квартиры, где мы жили счастливо с мужем, где родились наши дочери, а дом, где начиналась моя жизнь. Уже 26 лет он нам не принадлежит, а я езжу в свой городок каждый год, словно возвращаюсь в своё детство. Прохожу мимо дома, последнее время, правда, прохожу уже без слёз.
И теперь думаю, что тот дом, каким он был в моём детстве, живёт уже только во мне. Да и городок. Прежнего нет, а теперешний — это уже другая история других жизней. Лишь некоторые детали вдруг вызовут такое яркое воспоминание. Словно давнишним светом всё озарится, и поймешь: о! это оттуда, из того далёка!
Какой дом снится тебе? Какие подробности? Я вот вижу и огород, и чердаки, и сенник, и даже погреб, даже выщербленную доску крылечка…
М.М.: У меня, Галя, была такая кочевая жизнь, что особой привязанности к определённому дому не сохранилось. Из родного дома мы переехали, я ещё был совсем пацанёнком — пять лет. Одно чётко держится в памяти. Свинья зимой опоросилась. Поросят взяли в дом. И я лежу на полу вместе с ними. Я их люблю, и они меня любят.
Сохранились где-то в глубине души и странички, связанные с домами дедов. У деда Скакуна была мазанка, крытая соломой, точно такая, какую он оставил в родной Рогизне на Украине. Двор весь в траве. Моя тётя, жившая с дедом, вырезает мне фигурки из брюквы: коня, поросёнка… И я на брюквенном скакуне объезжаю двор…
А у деда Малиновского дом добротный, ладный. Последний раз я его видел лет 20 назад. Деревни уже не было, а дом стоял…
Собирались мы там, бывшие односельчане, на прощание с деревней, как на поминки. Сидели на траве, прямо напротив дедова дома.
А потом… Потом был ещё один дом, отец после войны поставил. Не захотел в бараке жить, захотел, как было до войны, как должно быть — дом свой на земле, там и огород помогал кормиться.
Так что домов у меня много было, и все они в сердце одной ниточкой связаны — любовью тех людей, что в этих домах жили: их любовью ко мне, моей любовью к ним.
Г.К.: Вылетел ты из этих домов и оказался в Москве. Опять новое местожительство. Не затянула столица своими перспективами? Многие, попав туда, там и оставались, а ты опять вынырнул в Сибири. Какая дорога тебя сюда возвратила?
М.М.: Дальше у меня дорога очень извилистая, корявая, ухабистая. Столько мест переменил. К тому времени я уже женился. Жена приехала в Москву, когда я учился на 4-м курсе. Первый сын родился в Москве, в 54-м году. Как раз начались сокращения, ну куда деваться? Надежда только на родителей. Поехали в Томск. Отец обрадовался семье, внуку, пристроил комнатушку. И мы там жили, наверное, года три. Я пошёл работать, хоть и без диплома, в молодёжную газету, дали испытательный срок, я его выдержал, потому что давно тянулся к литературным занятиям. Даже когда в институте учился, пытался что-то написать из рассказов. Очень много читал и по-русски, и по-английски, это тоже сыграло свою роль.
Г.К.: А когда случилась авария, ты где работал?
М.М.: О, это уже позднее. В газете не всё ладилось, у меня было такое понимание, что я не должен никому угождать. Хотел писать правду. Подготовил заметку о молодой семье, как им трудно в жизни и какое отношение у нас к молодой семье, на меня накинулись: ты порочишь наше общество, нашу власть, комсомол и прочее. Я не согласился переделать. Тогда решили меня уволить. Но я чувствовал, что я прав и могу работать в газете. У нас в Кожевниковском районе тоже была газета, и там как раз штат увеличили. Я поехал с семьёй. Мне сразу дали полдома, тут родился второй сын. В Кожевниково я проработал до 60-го года. За это время написал много рассказов, некоторые из них опубликованы. Это была моя попытка приобщиться к литературному творчеству, достаточно удачная. Не всё публиковалось, но мне казалось, что только так и надо писать.
А нужда заела буквально. С семьёй жить на зарплату сотрудника районной газеты трудно. И мы перебрались в Норильск. Я устроился на работу электриком в цех тепловых сетей Норильского комбината. Там у меня был прекрасный начальник — старший мастер электрослужбы Иван Павлович. С травмой получилось так. Я там хорошо пошёл, был у меня 4-й разряд, я его подтвердил, через полгода — 5-й, потом 6-й, а 6-й — это высший разряд. И меня направили в шахтёрский посёлок Каеркан старшим электриком в котельную. Время было молодое, хотелось многого, затеяли мы в котельной модернизацию: решили загрузку угля сделать автоматической. Уже всё было готово, я стал проверять, не перегревается ли кабель, и тут произошёл взрыв. Взорвался случайно попавший в топку с углем детонатор: только я наклонился — взрыв прямо перед глазами…
Г.К.: С этого момента меняется вся твоя жизнь. Прежняя кончилась. Всего 30 лет, а ты инвалид. Сначала нужно было ещё выкарабкаться, я знаю, что лечение было долгим: и Новосибирск, и Одесса… Ты и в Филатовский институт ездил с надеждой вернуть зрение. Надо было принять то, что произошло. Смириться и найти теперь уже новую дорогу. Ведь после получения группы инвалидности ты выныриваешь на поверхность жизни уже писателем. Твое писательство состоялось благодаря жизненным обстоятельствам или, скорее, вопреки им?
М.М.: Мне кажется — благодаря. Жизненные обстоятельства помогали мне найти себя. После травмы я лежал в Новосибирске у профессора Колена. Там встретил Человека, именно с большой буквы — Человека. Он повлиял на меня и чисто по-человечески, и в творческом плане. Репрессированный, без обеих ног, там, в Новосибирске, ему и глаз удалили, а он наполнен таким оптимизмом, такой жизнеспособный, жизнеутверждающий, так по-доброму ко всем относится, что рядом с ним стыдно унывать. Артём Иванович Кузнецов. Мне очень захотелось о нём написать.
Этот рассказ для меня знаковый. Я считаю, что с него я начался как писатель — «Мир по дороге». У рассказа своя непростая судьба. Героя я назвал Ковалёвым. Так что если говорить о творчестве, то травма подвинула меня на писательскую дорожку. Да и как человек я много понял, осмыслил себя. Открылся мне какой-то замысел, что нужно заниматься тем, для чего ты рождён.
Г.К.: После лечения в Новосибирске ты вернулся в Норильск?
М.М.: Да, уже инвалидом. Там я прожил до 1965 года. В эти годы я прибился к литобъединению при газете «Заполярная правда». Север и Сибирь избаловали хорошими людьми. Потом я два года жил под Ленинградом и тосковал по сибирским характерам. А тогда в Норильске я с головой ушёл в писательство, душа искала, чем жить, и жизнь давала тему за темой. В «Заполярной правде» и рассказ «Мир по дороге» впервые опубликован был.
В Норильск как раз при мне приезжал Константин Симонов, приходил к нам в литобъединение, но я постеснялся тогда показать ему рассказ. Потом уже отправил в Москву, ребята убедили. Симонову рассказ понравился, он написал мне письмо, пытался рассказ пристроить в один из толстых журналов, тогда не вышло. Только в 1973 году он опубликован в «Нашем современнике», потом в 1991-м вышел отдельной книжкой здесь, в Омске.
Г.К.: Этот рассказ тебе дорог и как начало твоего становления в литературе, и как знак человеческого самоопределения?
М.М.: Вот именно, он мне дорог тем, что я через него нашёл свою дорожку и в жизни, и в литературе.
В Новосибирске известный критик Николай Николаевич Яновский и редактор Юлий Моисеевич Мостков очень бережно относились к тому, что я делаю. Яновский говорил мне: «У тебя есть на чём держаться в жизни, ты можешь быть писателем».
Г.К.: Твоя писательская дорога гладко складывалась?
М.М.: Да нет, те, кто ко мне хорошо относился, властями не были обласканы. Люди хорошие, думающие, интеллигентные. Просто я благодаря их оценкам не потерялся. Позднее здесь, в Омске, меня очень поддержал Ефим Исаакович Беленький.
У меня что получилось потом? Вроде пошёл, в 1983 году в издательстве «Молодая гвардия» должна была выйти книжка под таким же названием — «Мир по дороге». Редактор мне тогда говорил: «Миша, тебя не станет, меня не станет, а книжка будет, потому что она стоит в плане, она делается». А потом её вынули из плана по очень некрасивой причине, о которой я и говорить не хочу. Всем нам Бог судья.
Г.К.: Нынче совпадают две юбилейные даты. Тебе — 75 лет, а Омскому отделению Союза российских писателей, у истоков которого стоишь ты, — 15?лет. Как получилось, что вы тогда, 15 лет назад, уже шестидесятилетние люди, ты и Эдмунд Шик, решились на такой отважный поступок? Покинули писательский Союз, в котором состояли много лет. Я знаю, что это был морально-этический поступок, связанный с письмом «74-х», непростое было время, как всякое время в России, время поисков, надежд, взлётов, самоопределения.
М.М.: Да, это было связано с письмом, под которым уже стояло 74 подписи, и нам тоже нужно было его подписать. Но это выходило за рамки нашего понимания чести и совести. Письмо было с националистическим душком, где Пастернака с Мандельштамом нам предлагали считать не русскими, а лишь русскоязычными писателями. С чем я никогда не соглашусь. Литература — это не лаборатория, где определяют группу крови. Тогда и Пушкин, и Лермонтов, и Блок, и Ахматова — всего лишь русскоязычные. А что, «Плаха» Чингиза Айтматова — не русская литература?
Тогда мы с Эдмундом вышли из Союза писателей России. По стране единомышленников у нас было немало. Примерно в это же время в Союз не приняли двух таких талантливых писателей: Раису Абубакирову и Евгению Кордзахия, стыдно вспоминать…
В общем, в 1991 году в Москве состоялся учредительный съезд Союза российских писателей (СРП), Эдмунд ездил, я не смог. А в 1993 году у нас появилось областное отделение СРП. Да, мы с Эдмундом Шиком были первые, потом пришли Сергей Поварцов, Александр Лейфер, Евгения Кордзахия и Раиса Абубакирова, Лёша Декельбаум… Никто не пропал. Это трудный, долгий и особый разговор…
Г.К.: Не будем больше об этом. Хочу спросить тебя вот о чём. О роли писателя в обществе. Кто он? Описатель? Или всё же властитель дум? Пророк и проповедник?
М.М.: В какой-то степени и пророк, и проповедник, если вкладывает душу и талант, данные ему Богом, чтобы обустроить, наладить, улучшить жизнь. Он и колокол, когда пожар или пасхальная радость…
Г.К.: А как же тогда «чернуха и порнуха» в литературе, засилие мата?
М.М.: Я думаю, что для выгоды, для денег и ложного успеха люди используют свой талант, играя на низменных человеческих чувствах. Такой путь — это путь не к Богу, а в другую сторону. Цензура должна быть в душе.
Писатель не учит, у него учатся, если он состоялся, а чтобы состоялся — культура должна в нём жить. Духовно-нравственное начало, без него в литературе нельзя, иначе это уже поделка.
Литература — часть культуры. Мне запомнилось, как когда-то сказал Дмитрий Лихачёв. Быть культурным — значит занимать меньше пространства, не вытеснять других. Для меня и Дмитрий Лихачёв, и Георгий Иванов, и Варлам Шаламов — великие представители и русской литературы, и русского духа. То, что сделали они, останется в веках. Это литература, это культура.
Для меня очень многое дорого в русской литературе: её искренность, её нравственная духовность. Так широко это поле — русской литературы, что каждый в нём может найти, что самому ближе. Мне был очень близок Чехов. Потом, когда стал доступен Бунин, я поразился его коротким рассказам, какое мастерство! Иван Шмелёв для меня очень важная фигура: так связать небо и землю, так показать, как зло пытается победить добро и как душа может противостоять этому натиску зла. Для меня Шмелёв — классика.
И каждый со своим миром, со своим взглядом на жизнь. Для меня писатель как маячок в огромном литературном море. Из моих современников мне очень дорог Виктор Астафьев — честный писатель. Больше всего ценю глубину, честность и своеобычность.
Писатели могут обогащать друг друга, поэтому так важно писательское общение. Не забуду никогда «Забайкальскую осень» в Чите — литературный праздник. Мне довелось там побывать. Столько встреч: Александр Вампилов, Валентин Распутин, Евгений Носов... Это на всю жизнь, такой глубокий след в душе. Мне очень дорог Евгений Носов, очень лиричен, честен, как и Виктор Астафьев.
По образцу «Забайкальской осени» у нас тогда родилась «Омская зима». Жаль, что этого нет сейчас. Надо общаться и, общаясь, обогащаться.
Авторитеты в литературе? Вот Иосиф Бродский, понимаю, что он — гений, но он меня не задевает. Литература русская потому такая мощная, что вбирает очень многое. И каждый находит своё. И писатель свою форму, которую подсказывает ему содержание. И читатель — своего писателя, того, кто ближе к душе.
Одно время у нас существовало «Омское собрание» — литобъединение прозаиков, где я был руководителем. Мы не ограничивались ни возрастом, ни поисками. Туда входили и Алексей Декельбаум, и Изра Криворучко, и Александр Дегтярёв. И форма не важна, лишь бы душе было просторно и отрадно и форма бы не затмевала содержания, а подчёркивала его.
Сейчас молодые ребята по-разному работают, но лишь бы они росли. Каждый ищет себя, и слава Богу. Вот есть народный журнал «Виктория», кто-то вырастет и из него, дай Бог. И у нас в писательской организации многое и многие мне дороги, посмотри: Эдмунд Шик, Елена Миронова, Раиса Абубакирова, Евгения Кордзахия, Сергей Поварцов, Алексей Декельбаум, Александр Лизунов, Ирина Павельева, Николай Кузнецов, Сергей Денисенко, ты… Я только часть назвал, правда, и ушедших вспомнил. И все такие разные. Главное, чтобы умели в чужое сердце достучаться.
Можно всех назвать, каждый работает по-своему, и это дорого. Саша Лейфер на своих плечах тянет и областное отделение СРП, и?«Складчину», конечно, есть помощники, но он — мотор. И в собственном литературном творчестве у него успехи: «Разгадать замысел Бога...» — вроде документ, но какая пронзительная книга о нашем времени, обо всех нас. 
Серёжа Денисенко стоит у истоков прекрасного журнала «Омская муза», очень разносторонне даровитый человек. И, хоть ты и возражаешь, Галя, но я всё же скажу. Мне очень дорого то, что ты делаешь в литературе. Это созвучно моей душе. Я с нетерпением жду, чем ты порадуешь ещё меня как читателя.
Г.К.: Спасибо, Миша. Ты для меня в творчестве добрый советчик.
Что впереди у русской литературы, что в будущем?
М.М.: Будущее русской литературы складывается уже сейчас. По-настоящему почти никогда до конца современники не оценивали то, что создано. Нужно отстранение во времени. Я не говорю о России в целом, но смотрю на наших ребят: Дима Румянцев, Вероника Шелленберг, Елена Чач, Наталья Елизарова, Дарья Решетникова. Хорошая смена.
Я теперь, к сожалению, почти не читаю, но слушаю радио. Недавно была передача о Викторе Некрасове. Очень талантливый человек, добротный писатель. Трудная судьба. И неважно, что не был по достоинству оценён. Время всё расставляет на свои места.
Вот если пишутся поделки, заведомо ради денег, я не сужу, но вряд ли это останется во времени. Если писать по роману в месяц, то это поделка. Какие там мысли, какая душа — хоть наизнанку вывернись, надо же сначала накопить, а потом отдавать…
Пусть будут литобъединения, союзы, пусть будет больше простора молодым, лишь бы не было вражды, ненужной борьбы, отвлекающей от творчества.
Я смотрю на будущее русской литературы с оптимизмом. Литература — гора. У неё и основание, и вершина. Чем шире основание, тем вершина может быть выше. Но поделки и в основание не ложатся. Это не литература.
Г.К.: От литературы повернёмся к земле, к той почве, от которой и литература. Совсем недавно у тебя был небольшой участок. Ты долго и трудно с ним расставался, понимая, что сил не хватает, и не желая его запустения…
Я вот со своим расстаться никак не могу, обстоятельства жизни требуют одного, а сердце просит другого. Сердце к земле прикипело, скажи мне кто-нибудь об этом 30 лет назад, не поверила бы. Но тогда у меня был родительский дом на земле, куда я частенько наезжала. А потом вдруг душа запросила земли. И у тебя так?
М. М.: У меня душа всегда земли просила. Чтобы ногами стоять прочно на земле, а головой в небо упираться.
Г. К.: Я вот думаю, тяга к земле, откуда она? Крестьянские корни? Ведь не каждому же земля снится. Или ещё глубже, та корневая система, от которой всё человечество? Ведь без матушки-земли и человека бы не было…
М. М.: А, наверное, всё вместе, всего понемножку в этой тяге. Только нормальная она, эта тяга, и правильная. Неправильно, когда её нет. Мне повезло: добрый человек от своего участка отделил для меня около двух соток. Как раз по силам. Я с таким наслаждением обрабатывал этот участок. «Фазенду» себе поставил, два на три метра. Уходил туда на целый день. Костерок разведу, благодать…
Г. К.: Я тоже люблю, когда на даче я одна, наговорюсь со всеми, кто в душе, и с растениями, и с Богом…
М. М.: Самое большое наслаждение просто от общения с землёй, с растениями, меня это очень грело, как с родителями общался. Вожусь там и чувствую, что жизнью наполняюсь, словно из родника живую воду пью.
У мамы на огороде ни одной травинки не было, и я так старался. Столько возле ягоды «виктории» наползался, ну, она у меня и хороша была. А ещё и земляника была…
Г. К.: Твоя земляника и у меня теперь живёт под яблоней, ползёт во все стороны, но я её пока не ограничиваю. Земли много…
М. М.: Подойдёт человек, поговорим — хорошо! А потом я один — ещё лучше!
Г. К.: Вот и я говорю: с людьми хорошо, а с Богом лучше. А с Богом — когда уединение. Вот как ты вспоминал строки Твардовского: «Найти себя в себе самом…» Найти, на мой взгляд, в себе самое лучшее, найти Бога легче, отгородившись на время от мира. Легче в себя заглянуть. Хотя, знаешь, иногда вижу в храме: стоит человек, вокруг него сотни людей, а он — глаза закрыл, и ничто не мешает ему Предстоять. Он сейчас наедине с Богом…
М. М.: Да, мне было там, на земле, в своём огороде, хорошо. Я уже воспринял тогда веру в Бога, и там я и понимал глубже, что значит — «найти свою планиду». «Найти себя» — одно дело, а вот «не терять из виду» — другое, потяжелее первого будет. Большой труд души. Согласовать свою волю с Божьей.
Г. К.: Тоскуешь по своему огородику?
М. М.: Не тоскую. Когда я понял, что не я выбираю, а иду по тропинке, какая мне дана, я стал принимать всё, что мне дается, без особого протеста. А уединение? Закрою глаза и Предстою. Конечно, побыть одному всякому человеку необходимо. У меня в уединении душа цельной становится. И всем тем, кто был в моей жизни, есть тогда, куда приходить.
Когда-то мой дед сидел на завалинке, на мир смотрел, теперь и я так живу, на своей «завалинке». Общаюсь с теми, кого уже нет, готовлюсь к встрече с ними и нахожу в этом успокоение.
Конечно, в эти минуты и Господь со мной, он как бы сверху все мои думы видит и освещает. Перед Ним и мысли светлее.
Г. К.: Я знаю, что у тебя есть молитва, которую ты сам сочинил.
М. М.: Я рьяным атеистом никогда не был, хотя был и пионером, и комсомольцем. Видимо, неосознанно вера от дедов, от мамы как-то передалась. А когда мама умерла, её сестра мне говорит: отпеть надо, а я не знаю как. Пошёл в церковь, батюшка спрашивает — ты крещёный? А крестик где? Маму отпели, это было в 1988 году, а крестик я тогда как надел, так и не снимаю, он от мамы, такое у меня чувство. Незадолго до смерти мама отдала мне икону Иисуса Христа. Стою перед этой иконой, и душа наполняется спокойствием, умиротворением…
Г. К.: Мы с тобой, Миша, как и многие, понимаем, что такое Слово. Что мир создан Словом. Понимаем его великую энергию. Когда-то Павел Флоренский писал, что слово — это обоюдоострая стрела, направленная сразу и на душу пишущего или произносящего слово, и на душу воспринимающего. Мне кажется, отсюда сразу два посыла, что человек — сотворец, пользуясь словом, он участвует в сотворении мира, мы словом ухудшаем или улучшаем мир, созданный творцом, и второе — как нужно быть ответственным каждому, а особенно писателю, потому что шире резонанс, за каждое сказанное и написанное слово.
М. М.: Да, Галя, чем больше живёшь, тем больше свою ответственность перед жизнью понимаешь и за слова, и за дела.
Г. К.: И вот сидит на своей завалинке Михаил Петрович Малиновский. На мир смотрит, на жизнь свою оглядывается, думы думает.
Я вот разгадываю всю свою жизнь, зачем человеку старость, и кое-что для себя поняла. Я всегда, с детства стариков любила, в раннем детстве неосознанно, потом уже приглядываясь, задумываясь: что же там скрыто, в этом человеке, ведь целая жизнь за ним, целая вселенная, что накопил, что в себе несёт?
Столько стариков красивых встречалось, и не молодящихся, как многие сейчас делают, а красивых именно своей старостью, тем, что нажито, духом тем, что в немощном теле живёт.
И кажется мне, что старость — это последняя подготовка, 
осмысление душой самой себя перед переходом из жизни земной, временной, в жизнь вечную. Всё суетимся, бежим, дела земные справляем, некогда душу чистить, зарастает она сорняками. А тут, в старости, даёт Господь немощь телесную, усаживает на завалинку напротив твоей жизни и говорит: «Гляди, да кайся, да вырастай в ту меру, в которую должен был вырасти, да не успел. Вот тебе ещё время, уже несуетное».
Старость, на мой взгляд, то время, когда происходит полное созревание души в полную её меру. Прощать, прощения просить, всё отдавать, всем делиться — это как последние горячие лучи, от которых плод созревает. Итог жизни. Многие сейчас старости боятся, может быть, потому, что нераскаянные? Нет дела без итога, нет и жизни без него.
Вот она — пора очищения перед последним Предстоянием. Когда говорят — преставился, то ведь имеют в виду, что не только границу земной жизни перешёл, но и перед Богом окончательно, весь, до конца — Предстал.
М. М.: Да, я с тобой, Галя, согласен. Я и сам об этом думаю, ты словно мои мысли читаешь.
О многом думаю – о времени, что непростое оно и для стариков, а ещё больше для детей и внуков, давит на них научно-технический прогресс, отнимает что-то главное, духовно-нравственное, а не должно бы. Сколько сейчас книг, стихов, песен, а всё — одно «шоу». Ничего душе не даёт. Пустота, зряшные блеск и треск…
О людях думаю. Многие приходят ко мне, и среди них очень важный для меня человек — Артём Иванович Кузнецов. Тот, герой рассказа «Мир по дороге». Он жил по совести. Безногий, ссыльный, после лагеря, работу не давали, так он нелегально работал. Числилась женщина бригадиром, а он работал. Хотел быть полезным для жизни.
Родители со мной рядышком, друзья ушедшие. Вся жизнь перед глазами. Много я дров наломал. С теперешним пониманием иначе бы прожил, но у жизни сослагательного наклонения не бывает.
Вот и каюсь, никого ни в чём не виню, только себя. Всех прощаю и перед всеми винюсь. Не пройдешь по земле, никого не толкнув, никого не обидев.
Слава Богу, Господь дал мне написать последнюю мою книгу «И своя ноша тянет». Она для меня главная, итоговая, моё покаяние, всё, что понял я о жизни, в ней изложил, всё, что прочувствовал. 
А рядом со мной «на завалинке» — верный друг и помощник, жена моя Татьяна. Мы уже 20 лет вместе, она и стариков моих со мной провожала. Так вот, иду к краешку и итоги подвожу.
Г. К.: Я желаю тебе, Миша, конечно, и следующего юбилея, но уж тут, как Господь решит, поэтому желаю главного, чтобы Господь до краешка довёл да за краешек перевёл.
М. М.: Я только об одном Бога и прошу, чтобы до края на своих ногах дотопать, никому в тягость не быть. Нет у меня ни на кого обиды, так Господь распорядился, чтобы я испытал всё, что должно, для правильного понимания жизни, что моя ноша, хоть и тяжела, но она моя, и с помощью Божьей мне по силам.