ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ЭТАЖ 
   
  Странно, что этого никто не понимает. У лифта нет начала и конца. Промежуточный этаж, на котором ты стоишь - всего лишь малая часть необъяснимого. Никто не может с уверенностью сказать, что приедет туда, куда собирался. Все привыкли, не задумываясь, нажимать на кнопку с цифрой один, воспринимая как должное то, что именно там они и выйдут. Они ошибаются. Они наивны в своей уверенности, как дети, бегающие под солнцем и свято верящие, что дождя не будет. 
  Промежуточный этаж у каждого свой, и вовсе не важно, откуда ты выходишь, чтобы сесть в кабину лифта. Они садятся и едут, не понимая, что едут туда же, откуда вышли, на свой промежуточный этаж. Так продолжается достаточно долгое время. Странно, что этого никто не понимает... 
  Квадратная кабинка лифта - как магический четырехугольник, нарисованный на абсолютно белой стене, в который смотришь долго, долго, упорно, не отводя взгляда, до рези в глазах, до разноцветных кругов и слез, и вдруг начинаешь понимать... Это еще не знание. Это узкий коридорчик к нему, с чуть приоткрытой дверью. Ты еще не понимаешь, но чувствуешь где-то там, в глубине, что-то... Они не видят магических квадратов. Самая страшная вещь - привычка, плотно закрывает крышку мозга в беспросветную тьму, безжизненную пустоту, там, в кабинке лифта. 
  Свет дневных ламп в коридорах всегда, даже когда светло, громко гудит, но движение лифта вверх-вниз с грохотом и звоном перекрывает все звуки, и только иногда, поздно ночью, ты куришь перед закрытой дверью, и от этого монотонного звука становится страшно. Ты выпускаешь кольца дыма и, напряженно глядя в никуда, видишь две несущихся в ночи машины, с людьми. Не знающими друг друга, летящими друг к другу на бешеной скорости по черным пустым улицам, тускло раскрашенным вереницей блеклых фонарей, похожих на мертвые восковые лица молчащих кукол, явно осуждающих все живое. Статичность - это так прекрасно! Так непостижимо величественно! 
  Когда две несущихся машины врезаются друг в друга, и в стороны темных переулков разлетаются фары и бампера, дверцы и мельчайшие осколки стекол, руки двоих сплетаются со странной одинаковой улыбкой на окровавленных губах, ты слышишь, как смеются фонари, хохочут, содрогаясь, тяжелым звенящим гулом, ты затыкаешь уши, и в наступившей неожиданно тишине, всматриваешься в блеклые желтые лица, и каждым нервом ощущаешь безумную, страшную их силу, имя которой - зависть. И тогда все становится легко и просто. Статичность разорвана, кабинка лифта движется вверх. Они удивленно пожимают плечами, не понимая, кто нажал кнопку. 
  С приходом утра нагрузка возрастает, скрипят плохо смазанные пружины. Ты поднимаешься одним из последних, но кто определит, где конец и начало, а потому не все ли равно, они уже заняли наблюдательные посты своих промежуточных этажей, и у каждого в кармане набор инструментов, годных лишь для причинения боли, в виде капель крови, стекающей в ванну, но ты-то понимаешь, что больше они ни на что не пригодны. 
  Каждый промежуточный этаж закрыт в своем квадрате, ты иногда гуляешь по ним ночью, невидимый для всех, и тебе не нужно прикладывать к этому никаких усилий, все слишком просто. Они не способны видеть тебя, и только, но это их беда, ты не смеешься, ты проходишь молча, унося в карманах обрывки фраз, слышанных ранее, только что родившихся в твоей голове, и уже растекшихся по бумаге, в виде черных паучков, причудливых и изящных. 
  Кабинка лифта снова уносит тебя, ты не знаешь, куда на этот раз, но почему-то свято веришь, что чуть ближе к той, полуоткрытой дверце узкого коридора. Сегодня у тебя попутчик. Ты с любопытством разглядываешь случайного соседа, беззастенчиво и откровенно, он явно начинает злиться, что-то негромко насвистывая, и с видимым облегчением выходит в едва открывшиеся двери, и ты не уверен, кому из вас нужно было тут выходить, но дверцы уже закрылись, тебя несет дальше. 
  Самый последний этаж, ты замираешь, ведь нет же начала и конца, но тут же осознаешь, что последний для тебя, а что там еще - неизвестно, ты успокоенный выходишь и видишь раскрытую створку окна и двух людей, сидящих на подоконнике спинами к тебе, неуловимое движение, и подоконник уже пуст, но ты ясно представляешь сплетенные руки и странную одинаковую улыбку окровавленных губ, ты кидаешься вслед, желая что-то спросить, но уже слишком поздно, ты для этих двоих - один из остальных, с промежуточного этажа, а они уже где-то далеко, и только навязчиво гудят дневные лампы, и, скрипя, отрывается дверца лифта - это за тобой. 
  Ты садишься в кабинку, и снова по промежуточным этажам, не уходя со своего, ясно ощущая, что это только начало, и до той странной улыбки еще ехать и ехать, главное только поверить, что она будет, когда - это неважно, а потом - разлет механических частей и хохот восковых лиц в дожде стеклянных осколков, и пустые дверцы лифта туда-сюда, туда-сюда... 
  Резкий звук сирены, служба контроля начеку, и снова плохо смазанный скрипящий механизм - вниз-вверх по промежуточным этажам... 
  У лифта нет начала и конца. Странно, что этого никто не понимает.

АРОМАТ ЖЕНЩИНЫ 
   
  Ему очень нужно было уехать. Говорить о том, что ему этого очень хотелось – не приходилось. То, что с ним происходило, было больше человеческого желания. Он просто всем своим существом осознавал, что должен быть там. Там, где сейчас находилась она. Он даже говорить об этом не мог. Слова – пустое сотрясание воздуха, слова ничего не значат, то, что происходило с ним, не умещалось в слова. Она была ТАМ, а он был ЗДЕСЬ. И этим все было сказано. 
  Он не задумывался о том, ждет ли она его. Мыслей хватало только на то, что, как это не банально, все упирается в деньги. Денег не было. Классическая ситуация, не правда ли? 
  Вчера они пили с очередными друзьями, говорили по-немецки и так же по-немецки отмахивались от навязчивых ментов. Проходящая мимо девушка с короткими, вьющимися, светлыми волосами чем-то напомнила ее, он задохнулся дымом очередной сигареты и закашлялся. 

  Пива было много, пиво не кончалось, но оно лишь способствовало обострению желания. Ведь на самом деле ему было нужно так мало… Так много… 
  Он проснулся в пустом вагоне метро, смутно вспоминая, как и зачем он сюда попал, он просто в очередной раз поехал к ней, такой необходимой и такой далекой… 
  Поезд стоял в заброшенном тоннеле, он вяло удивился про себя тому, что в таких местах зачем-то ходят поезда, хотя, наверное, раз это есть – это кому-то нужно… 
  Он побрел по темным рельсам, в очередной раз поражаясь своей судьбе. Кто бы сказал ему несколько лет назад, что все будет так… Он рассмеялся бы в лицо… 
  Туннели метро похожи на нашу жизнь. Никогда не знаешь, куда тебя заведет. Он брел по шпалам, машинально считая про себя – один, два, три… и так до бесконечности… А потом от бесконечности назад – три, два, один… 
  Минус бесконечность? – он засмеялся, потом закашлялся, потом заплакал… 
  Заплакал? Нет, просто в глаза попал дым последней сигареты, которую он случайно обнаружил в кармане куртки… 
  Туннель закончился тупиком. Очередной путь никуда не привел, он принял это, как должное, и повернул назад. Идти было просто. Такое понятие, как страх, напрочь отсутствовало в его голове. Страшнее того, что он ЗДЕСЬ, а она ТАМ, ничего не существовало… Тускло светили лампочки… 
  Он споткнулся о кучу старого тряпья, чертыхнулся от души. Тряпье неожиданно зашевелилось, показалось потрепанное временем и водкой лицо. 
  – Под ноги смотреть надо!!! – просипел хриплый голос. 
  Он пожал плечами и сделал шаг в сторону, чтобы обойти неожиданную преграду. 
  – Постой! – старый бомж поднялся и загородил ему дорогу. – Куда ты идешь? 
  – Какая разница?! – отмахнулся он. 
  – Думаешь, она все еще ждет тебя? 
  Он даже не удивился. 
  – Я знаю. 
  – Я тоже когда-то знал… – морщинистое лицо сморщилось еще больше. – Мне не хватило денег. 
  – Сигареты есть? – он даже не пытался скрыть свою заинтересованность. 
  – Да, – заторопился бомж, порылся в тряпье, мешком висящем на его теле, и протянул ему пачку "Примы". 
  Он закурил, поражаясь давно забытому вкусу. 
  – В эти тоннели не заходят просто так, – авторитетно заявил бомж. 
  Он отмахнулся, как от назойливой мухи. 
  – Я попал сюда случайно. 
  – Все так говорят… – тряпичный собеседник опустился на шпалы и устроился поудобнее. 
  Он сел на корточки, выдохнул дым. 
  – Что ты знаешь? 
  – Все, – глубокомысленно заявил бомж. – Вся эта жизнь – прочитанная мною книга. 
  – Банально, – поморщился он. 
  – Сам дурак, – тут же среагировал бомж. 
  Он поднялся. 
  – Спасибо за сигареты. 
  – Уходишь? А ты знаешь куда? 
  – К ней, – просто сказал он. 
  – А деньги? 
  – Все будет, – он улыбнулся в первый раз за последние несколько месяцев. – Руки-ноги целы, все остальное приложится… 
  – Ее давно нет. 
  Слова понеслись по тоннелю, отражаясь от черных стен. 
  Он схватил бомжа за грудки и приподнял над шпалами. Сморщенная голова болталась, как перезревшее яблоко. Он разжал руки, и грязный куль свалился на рельсы. 
  – Урод, – сказал он и вытер ладони о джинсы. 
  – Послушай! – неожиданно зашептал бомж пронзительным, скрипучим шепотом. – Я богат, я очень богат!!! Возьми все, у меня не вышло, может быть у тебя получится… 
  Бомж порылся в куче грязного тряпья, на котором спал, и вытянул наполненную ладонь: 
  – Держи… 
  В грязной, пересеченной линиями ладони, блестели несколько маленьких алмазов. 
  – Я собирал их всю жизнь, – трясущие губы еле выговаривали слова. 
   
  …Она оказалась рядом, так близко, он вдохнул ее родной запах и забыл, как это – дышать… 
   
  – Я собирал их всю жизнь, – в сморщенной ладошке блестели мелкие осколки разбитой бутылки. 
  Ее запах остался. Ее запах изо всех сил ударил по протянутой ладони. Ее запах размазал сморщенное тело по рельсам туннеля. Ее запах стряхнул с куртки капли крови. 
  Он нагнулся и подобрал с черной, заплеванной земли сверкающие алмазы. Изо всех сил сжал их в руке. Капелька крови упала на изуродованное тело бомжа. 
   
  …Ее запах остался в билетной кассе. Ее запах навсегда въелся в мундиры милиционеров, выкручивающих его руки. Ее запах бежал по аэропорту к заветному самолету. Ее запахом пахла пуля. И он улыбнулся ей.


ТИНА 
   
  По вечерам, когда кончается день, и на землю опускаются серые мышиные сумерки, когда включаются фонари, и темнота прячется по углам, настороженно шипя и ожидая удобного момента для нападения, мне все труднее делать вид, что я уже ничего не помню. 
  Я закуриваю сигарету и включаю телевизор, но едва ли могу уловить хоть пару слов. Я включаю везде свет, но темнота караулит меня, неожиданно прыгая в лицо в самый неподходящий момент. Я достаю бутылку вина, но оно лишь притупляет боль до поры до времени, а потом становится совсем плохо. 
  Мой лечащий врач с уверенностью заявил, что все пройдет, но я уже полгода глотаю таблетки, выписанные им, и с каждым днем все больше боюсь вечеров. Порой мне кажется, что боль со временем не ослабевает, а наоборот, становится все сильнее. 
  И каждый вечер я сажусь в кресло у маленького журнального столика, в ярко освещенной электрическим светом квартире, ставлю перед собой бутылку вина и стакан, и медленно, подчиняясь непонятно чьим желаньям, прокручиваю в голове все снова и снова, ничего не прибавляя и не приукрашивая, и даже уже не стараясь понять... 
   
  ...Она появилась неожиданно с холодным, по-осеннему тоскливым дождем, которые так нередки в конце лета. Был субботний вечер, я варил себе кофе, в предвкушении уютного кресла у телевизора. Когда позвонили в дверь, я немного растерялся: я не ждал никого, и не очень желал разделить с кем-то мое одиночество. 
  Она стояла на пороге, и с волос ее стекали струйки дождя. 
  - Вы извините, - сказала она. - Я промокла и никого в этом городе не знаю. Можно войти? 
  Я пропустил ее в дверь, успев разглядеть насквозь промокший свитер и черные джинсы, серые глаза, обведенные синими кругами, и тонкую руку с браслетом, сжимающую кожаную сумку. 
  Через пятнадцать минут она, забравшись с ногами, сидела в моем кресле, в моем халате, который был ей явно велик, и пила мой кофе. Я стоял у плиты и варил еще, зная на тот момент лишь то, что зовут ее Тина. 
  - Тина? - еще удивился я. 
  - Кристина, - пояснила она, улыбнувшись. - Но все зовут меня Тиной. 
  И мне тут же захотелось задушить этих всех. 
  Когда я вернулся в комнату с готовым кофе, она уже спала, свернувшись в кресле калачиком, как кошка, ровно и тихо дыша. Я перенес ее на диван, поразившись легкости ее тела, и накрыл пледом. Кофе остывал в моей чашке, а я сидел и смотрел на маленькую фигурку, спящую в моей кровати. 
  Она проснулась рано, открыла глаза, повернула голову и улыбнулась мне: 
  - Ты так и не ложился? 
  - Я подремал в кресле. 
  - Извини, я так устала, что даже не заметила, как успела заснуть. 
  - Ничего, - сказал я. - Кофе будешь? 
  - Я помогу, - снова улыбнулась она и откинула плед. 
  Она жарила на кухне яичницу, безошибочно угадывая, где находится все необходимое, а меня не покидало чувство, что все это было когда-то уже, неизвестно где и когда; где-то там, где мы знали друг друга гораздо лучше, чем сейчас. 
  - Ты надолго к нам в город? - осторожно спросил я, стараясь спрятать свой отчаянный интерес. 
  - Не знаю, - серьезно ответила она. - Я мешаю? 
  - Ты же знаешь, что нет, - покачал я головой. - Не уходи. 
  - Я не уйду, - сказала она и поднялась. - Покажи мне город. Я здесь первый раз. 
  И мы ушли с ней в дождь, который так и не прекращался со вчерашнего вечера. 
  Я вел ее по городу, она смотрела вокруг и улыбалась. Мы сидели в маленьком кафе на углу и разглядывали прохожих за стеклом. Она придумала такую игру: мы рассказывали друг другу только что выдуманные истории про проходящих мимо людей и много смеялись; в полупустом троллейбусе водитель шею свернул, ловя ее отражение в зеркале; мой плащ обрызгал пронесшийся мимо грузовик, она рассмеялась, глядя на мое сердитое лицо, и стряхнула с ткани капли. Город был сер и угрюм, как всегда во время дождя, но она была рядом, и я не видел серости и однообразия, я смотрел по сторонам ее глазами и любил все вокруг, особенно этот дождь, не по-летнему осенний... 
  Когда наступили сумерки, она как-то сникла, я видел, что это больше, чем усталость, что-то еще такое... 
  - Я устала, - сказала она. - Пойдем домой. 
  Слово домой было больше, чем просто обозначение моей квартиры. Я кивнул и остановил такси. 
  Дома она забралась в мой халат и, поджав ноги, устроилась в кресле. Я достал из холодильника бутылку вина и шоколад и сел напротив. 
  - Знаешь, - сказала она. - Когда я шла вчера по улице, твое окно было единственным светлым во всем городе... 
  - Ты только вчера приехала? - осторожно спросил я. 
  - Да, - кивнула она, и я тут же выругал себя, давая зарок ни о чем не спрашивать ее больше: она вся сжалась, как от удара. Я встал, зажег свечи. Я знал, она этого очень хотела. Она глотнула вина и закурила. 
  - Я знаю все, о чем ты хочешь меня спросить, - сказала она. - Но это не нужно, правда. 
  - Я уже не хочу ни о чем спрашивать, - возразил я. - Только не уходи. 
  - Когда я была маленькой - мир казался огромным и прекрасным. И так нелепо было осознать, что он вовсе не такой огромный, и уж совсем не прекрасный. Он - страшный... - она поежилась, сделала еще глоток и неожиданно попросила. - Расскажи мне о себе. 
  - Да тут рассказывать-то нечего, - сказал я. - Родился, учился, потом еще учился, потом работа, и будни, будни, будни, серые как мыши. 
  - Ты никогда не летал? - не то чтобы спросила, а скорее уточнила она. 
  - Пожалуй, только во сне, - усмехнулся я невесело и допил свое вино. 
  - Хочешь? - серьезно предложила она. 
  Я посмотрел ей в глаза: 
  - Хочу. 
  Она протянула мне руку и улыбнулась чуть-чуть, одними уголками губ, и все, что было вокруг нас, закружилось и растаяло медленно, как туман. Я до сих пор не могу объяснить, что же тогда произошло. Ощущения были слишком фантастическими, чтобы их можно было описать словами. Нас нес ветер, я держал ее за руку, а цвет неба все время менялся, становясь то светло-серым, то почти фиолетовым; там не было дождя, и это дикое, долгожданное ощущение бесконечной свободы, какого я никогда не испытывал, и даже не знал, что так может быть. Тепло ее руки согревало меня, и, казалось, наш полет будет длиться вечно, а он и длился столько, потому что не было времени там, не было времени здесь, не было его нигде... 
  Небо окрасилось в розоватый цвет, она сказала: 
  - Светает. Пора возвращаться... - повернулась поудобнее в кресле и снова отпила вино. 
  Я опустился на колени перед креслом, взял ее руки и молча поцеловал. Она нагнулась и спрятала лицо в моих волосах. Потом подняла голову, и я увидел в ее глазах слезы. 
  - Я так давно не летала, - очень тихо сказала она. - Спасибо тебе. Хоть напоследок... 
  - Что? - встрепенулся я. - Напоследок? 
  - Нет, нет, - замотала она головой. - Это я так, так... 
  Я налил нам еще вина. Мне было абсолютно неинтересно, кто она и откуда. Я уже тогда совершенно отчетливо знал, что если она уйдет - я умру. 
  - Выходи за меня замуж, - сказал я и просто ошалел от радости, когда она молча кивнула. 
  Наутро на работе, выслушав вялые соболезнования шефа по поводу моей заболевшей тетки, только что мной придуманной, я испросил себе отпуск за свой счет, безо всяких особых хлопот. Я летел домой как на крыльях, с огромным букетом роз, застыл на пороге своей квартиры и радостно позвонил, представляя, как она откроет дверь, и я осыплю ее цветами; я даже видел, как они падают по ее волосам, груди, к ее ногам. Но в квартире было тихо. Я перепугался до того, что не мог сразу попасть ключом в замочную скважину; влетел в коридор, оттуда в комнату и застыл. 
  Она сидела в кресле, абсолютно белая, уставившись невидящими глазами куда-то прямо перед собой. Розы рассыпались по полу, я встряхнул ее за плечи и побежал вызывать скорую. Пока они ехали, я молился. Не знаю кому, богу, черту, мне было все равно. Я молился и плакал. 
  Потом нервно курил на кухне, ожидая пока закончат доктора. Руки тряслись, и я все время забывал про сигарету. 
  Доктор вышел из комнаты, такой маленький седой старичок, и строго спросил: 
  - Жена? 
  - Жена, - кивнул я и закричал. - Что это? Что?! 
  - Раньше приступы были? У какого врача она лечится? 
  - Что? - не понял я. - Раньше? Не знаю... 
  - А говорите, жена... - покачал головой старик. - Это уже не первый приступ, и следующего, я боюсь, ей уже не выдержать... 
  - Когда? - спросил я побелевшими губами. 
  Он пожал плечами: 
  - Может, через неделю. Может, через месяц. Через полгода... Она сейчас поспит, не тревожьте ее. Да, мне нужны данные. 
  - Данные? - я не понимал, о чем он говорит. 
  - Ну да, фамилия, имя, отчество, домашний адрес. 
  - Да-да, конечно, - забормотал я и двинулся в коридор. Нашел сумочку и вывали все содержимое на стол. Исписанный блокнот, ручка, кожаная косметичка, пара каких-то непонятных штучек, пачка сигарет и паспорт. 
  - Вот, - сказал я и протянул паспорт старичку. 
  Он несколько минут изучал его, потом поднял на меня глаза: 
  - Вы издеваетесь? 
  - Нет, а что там? 
  Старик вернул мне паспорт. Не было города с таким названием. Не было. Я мог в этом поклясться. 
  - Пишите, что хотите, - махнул я рукой, уже всей душой желая, чтобы они убрались. Старик укоризненно взглянул на меня и стал что-то писать в своем бланке. Я молча курил. Я совсем ничего не понимал. 
  Когда они ушли, я сидел в кресле и, как в первую ночь, смотрел на нее. 
  - Я не хотела тебе говорить, - сказала она, слабо улыбнувшись. - Мне не надо было оставаться. Просто я думала, что у меня еще есть время... 
  - Тина... - я, кажется, плакал. - Тина, что происходит? 
  - Существует множество параллельных измерений. Я живу в одном из них, в этом городе. Там он, правда, немного другой, но это неважно. У нас начался сезон охоты... Отстреливают особей, чем-то отклоняющихся от нормы. Таких не очень много. Я - одна из них. Летать вот умею. Мы разбежались по измерениям, кто куда. Это, как игра в прятки, только разница в том, что если найдут - убьют. Меня уже нашли. Если бы ты пришел чуть позже, меня бы уже не было... 
  Я сразу поверил ей. Я знал, что все, что она говорит - это правда. 
  - Мне не нужно было оставаться. Но я так устала, и твое окно горело так ярко... Прости меня... 
  - С тобой ничего не случится! - твердо сказал я. - Мы уедем, уедем сегодня же! 
  - Куда? - слабо улыбнулась она. - Меня уже нашли. Я сейчас соберусь и уйду, чтобы не причинять тебе боли. 
  - Ты никуда не пойдешь! - заорал я. - Как я буду жить без тебя?! Обратно в серые будни?!! Ты же понимаешь, что это бред!!! 
  - Понимаю, - кивнула она. - Но ты сильный, ты справишься. 
  - Не хочу! - снова заорал я. - Не хочу без тебя!!! 
  Она снова улыбнулась сквозь слезы на глазах: 
  - Иди сюда. 
  Я почувствовал вкус ее губ, тепло ее тела, мои слезы смешались с ее слезами, и каждый из нас по отдельности перестал существовать навсегда... 
   
  Это случилось вечером, когда кончился день, и на город опустились серые мышиные сумерки. Она сказала, что пойдет вынести мусор, я крикнул что-то веселое ей вслед, обратно она не пришла. Обегав все окрестности, обзвонив все больницы, подняв на ноги всю полицию, я возвращался домой, все еще отказываясь верить, что ее уже нет, и только тогда обнаружил в углу лестничной площадки маленькую глиняную кошку с отбитым ухом. Я не видел ее раньше, но я точно знал, что эта фигурка принадлежала Тине. 
  Я знаю, они вернули ее тело обратно. Ведь не может же инородный предмет быть оставлен в чужом измерении. А про кошку забыли. Или упустили из вида - мало им хлопот, еще кошкой какой-то заниматься... 
  Я повесил ее на шею, снимаю только на ночь, чтобы не раздавить, и ставлю в изголовье. 
  Мой лечащий врач не поверил ни одному моему слову. Он нагородил кучу умных названий и объяснений моей болезни, и я никогда не скажу ему, что, когда проходят сумерки, и наступает ночь, я чувствую облегчение, я беру бокал вина и очень отчетливо представляю себе ее руку в моей ладони. И тогда все вокруг меня тает, как туман, медленно-медленно исчезая, и нас несет ветер, я крепко держу ее за руку, и цвет неба все время меняется, становясь то светло-серым, то почти фиолетовым...